итальянский синдром что это

Итальянский синдром

«Управление персоналом», 2009, N 20

— Термин «итальянский синдром» появился для обозначения такого синдрома, когда сотрудник работает, а результат не достигается. Как с этим бороться?

Короче говоря, надо четко определить критерии результативности и успешности работы сотрудника на данном рабочем месте и в дальнейшем их придерживаться.

— Какие методы контроля используются в вашей компании?

Для бэк-офиса существует такая же аттестация и плюс к этому система дисциплинарных наказаний. Но, как правило, обходится без оных, достаточно серьезного разговора с руководителем подразделения или в крайнем случае с главой компании.

— Обычно в западных компаниях якобы не существует системы наказания. Это от «лукавого»?

— Греческий философ Гераклид как-то сказал, что человек ближе всего к своей сущности, когда он, как ребенок, играет в игры. Согласны ли вы с этим утверждением?

— Как можно простому смертному не согласиться с классическим мудрецом?! Но, по-моему, это имеет мало отношения к современной работе. Представьте на минуту играющего в игрушки авиадиспетчера. Или металлурга у доменной печи. Или развлекающегося цифрами с несколькими нулями бухгалтера.

— Некоторые успешные компании стараются превратить работу в некое подобие игры. Что вы об этом думаете?

Примечание. Любимая игра работодателя не обязательно является таковой для сотрудников.

— Команда эффективнее просто группы сотрудников, особенно в творческих профессиях. В чем секреты и проблемы создания команды?

— В одной крупной авиакомпании директор по персоналу не ходила в отпуск 10 лет. А когда неожиданно заболела, выплаты медицинским компаниям на лечение сотрудников резко снизились [оказывается, с ее стороны были хищения и сговор со страховыми компаниями]. Нужно ли при подборе топ-персонала минимизировать подобные риски?

— Безусловно, и для этого существует огромное количество давно зарекомендовавших себя способов. Во-первых, надо тщательно проверить человека еще до его прихода в компанию, в частности собрать рекомендации с предыдущих мест работы. Неплохим подспорьем является психологическое тестирование: оно, конечно, не является сеансом ясновидения, но способно сориентировать относительно того, что можно от этого человека ожидать. Важнейшим этапом является правильно проведенное личное собеседование (собеседования). Спросите любого опытного рекрутера, и он расскажет вам, что при грамотно поставленных вопросах человек очень сильно раскрывается. Наконец, необходим периодический контроль за динамикой внутреннего состояния сотрудников, достигаемый путем серьезных, а не формальных, как это часто у нас бывает, аттестаций и даже выборочных проверок службы безопасности (если она есть).

— Какие подобные примеры других компаний вас шокировали или сильно удивили?

— Примеров за 17 лет работы накопилось масса. Но поскольку этот материал для журнала «Управление персоналом», ограничусь сферой эйчар.

Вот вам пример, свидетельствующий о том, что душу человека просканировать полностью невозможно. Давным-давно руководитель крупной нефтяной компании попросил подыскать ему хорошего директора по персоналу. Финальный кандидат был, что говорится, пальчики оближешь: опытнейший, профессионально грамотнейший и интеллигентнейший мужчина в самом расцвете сил. Через месяц я поинтересовался, каково впечатление от работы нашего кандидата. Ответ был обескураживающим: «Уже уволен. Во время первой же командировки на нефтяные прииски с ним случился глубокий запой, допился до чертиков, еле откачали».

И еще меня поначалу шокировало, когда доподлинно узнавал, что некоторые весьма уважаемые директора по персоналу крупных компаний создают свое собственное кадровое агентство и через него подбирают персонал для своих структур. Потом, правда, привык и очень обрадовался, когда стала широко распространяться такая объективная форма выбора провайдеров, как тендер.

Источник

Итальянский синдром

Автор: М. Богданов (интервью)

ИТАЛЬЯНСКИЙ СИНДРОМ

Термин «итальянский синдром» появился для обозначения такого синдрома, когда сотрудник работает, а результат не достигается. Как с этим бороться?

— По моим наблюдениям, все сотрудники (а, наверно, и вообще все люди) делятся на людей результата и людей процесса. Есть и другое наблюдение: вся жизнь состоит из отдельных проектов, которые могут быть успешными или провальными, длительными или краткосрочными… Сюда относятся и образование, и брак, и воспитание детей, и карьера, которая в свою очередь зависит от успеха или неуспеха работы на каждом конкретном месте, разлагаемой на еще более мелкие составляющие — конкретные проекты.

Исходя из этого, руководителям бизнеса необходимо максимально нацеливать своих сотрудников именно на результативность каждого маленького этапа деятельности. И это касается не только сотрудников фронт-офиса, непосредственно зарабатывающих деньги для компании. Возьмем, к примеру, финансиста или главного бухгалтера: критерием их «результативности» может являться оптимизация расходов компании. Результатом сотрудника IT может быть бесперебойность коммуникаций, а маркетолога — повышение эффективности продаж и успехи в позиционировании компании на рынке. И так далее.

Короче говоря, надо четко определить критерии результативности и успешности работы сотрудника на данном рабочем месте и в дальнейшем их придерживаться.

Какие методы контроля используются в Вашей компании?

— С сотрудниками фронт-офиса все ясно: прежде всего они обязаны приносить в компанию деньги не ниже определенного уровня и, кроме того, строго придерживаться корпоративных правил, начиная с качества предоставляемых клиентам услуг, этики и вплоть до внешнего вида. Дважды в год мы проводим серьезную аттестацию с широким спектром — «оргвыводом»: от повышения в должности до увольнения.

Для бэк-офиса существует такая же аттестация и плюс к этому система дисциплинарных наказаний. Но, как правило, обходится без оных, достаточно серьезного разговора с руководителем подразделения или в крайнем случае с главой компании. Обычно в западных компаниях якобы не существует системы наказания.

— Дело в том, что западные компании, выражаясь словами нашего премьера, не любят «сопли жевать». При приеме на работу они предельно четко прописывают в контракте, что можно и что нельзя и что будет тебе за это «нельзя». В случае невыполнения условий контракта может последовать резкое увольнение. Помимо этого, в западных компаниях реально работает система депремирования. Если не вполне адекватно выполнял свою работу (а это может фиксироваться устными замечаниями или предупреждениями) — не получишь премию или бонус. А у нас, к сожалению, все те же «сопли»: начальник грозно накричит, а потом отойдет и выпишет премию, как всем другим.

Греческий философ Гераклид как-то сказал, что человек ближе всего к своей сущности, когда он как ребенок играет в игры. Согласны ли Вы с этим утверждением?

— Как можно простому смертному не согласиться с классическим мудрецом?! Но, по-моему, это имеет мало отношения к современной работе. Представьте на минуту играющего в игрушки авиадиспетчера. Или металлурга у доменной печи. Или развлекающегося цифрами с несколькими нулями бухгалтера.

Некоторые успешные компании стараются превратить работу в некое подобие игры. Что Вы об этом думаете?

— Если у них получается, то — слава богу. Однако лично я настроен весьма скептически. Игра, в которой заинтересован работодатель, вовсе не обязательно
должна быть любимой игрой всех сотрудников. Вот я, например, больше всего на свете обожаю косить газон на даче, а один из наших консультантов обожает походы и экстремальные виды спорта. Но на работе мы оба с ним консультанты по поиску и подбору персонала, это для нас приемлемо, интересно и, главное, приносит деньги, но отнюдь не является самым любимым занятием.

Команда эффективнее просто группы сотрудников, особенно в творческих профессиях. В чем секреты и проблемы создания команды?

— На мой взгляд, формула успеха следующая: правильный подбор личностно сильных профессионалов + правильное целеполагание + правильная мотивация. А как этого добиться — это уже целое ноу-хау, и я, боюсь, в полной мере им не владею.

В одной крупной авиакомпании директор по персоналу не ходила в отпуск 10 лет. А когда неожиданно заболела, выплаты медицинским компаниям на лечение сотрудников резко снизились (оказывается, с ее стороны были хищения и сговор со страховыми компаниями). Нужно ли при подборе топ-персонала минимизировать подобные риски?

— Безусловно, и для этого существует огромное количество давно зарекомендовавших себя способов. Во-первых, надо тщательно проверить человека еще ДО его прихода в компанию, в частности, собрать рекомендации с предыдущих мест работы. Не плохим подспорьем является психологическое тестирование: оно, конечно, не является сеансом ясновидения, но способно сориентировать относительно того, что можно от этого человека ожидать. Важнейшим этапом является правильно проведенное личное собеседование (собеседования). Спросите любого опытного рекрутера, и он расскажет вам, что при грамотно поставленных вопросах человек очень сильно раскрывается. Наконец, необходим периодический контроль за динамикой внутреннего состояния сотрудников, достигаемый путем серьезных, а не формальных, как это часто у нас бывает, аттестаций и да же выборочных проверок службы безопасности (если она есть).

Но в целом я бы сказал, что процитированный Вами пример с жуликоватой директрисой по персоналу — это детские игрушки. Эйчары в целом наименее коррумпированы, можно сказать, невинные агнцы по сравнению с тем, что порой происходит в других подразделениях компаний, например, в продажах или закупках.

Какие подобные примеры других компаний Вас шокировали или сильно удивили?

Финальный кандидат был, что говорится, пальчики оближешь: опытнейший, профессионально-грамотнейший и интеллигетнейший мужчина в самом расцвете сил. Через месяц я поинтересовался, каково впечатление от работы нашего кандидата. Ответ был обескураживающим: «Уже уволен. Во время первой же командировки на нефтяные прииски с ним случился глубокий запой, допился до чертиков, еле откачали».

И еще меня поначалу шокировало, когда доподлинно узнавал, что некоторые весьма уважаемые директора по персоналу крупных компаний создают свое собственное кадровое агентство и через него подбирают персонал для своих структур. Потом, правда, привык и очень обрадовался, когда стала широко распространяться такая объективная форма выбора провайдеров, как тендер.

Источник

«Внутрисосудистое свертывание крови при COVID-19 определяет весь ход болезни»

Беседа с академиком А.Д. Макацария, крупнейшим специалистом в области клинической гемостазиологии

Сегодня известно, что при COVID-19, в первую очередь, страдает свертывающая система крови. Вот почему у всех умерших от осложнений новой коронавирусной инфекции находят большое количество тромбов. Как это объяснить? Почему это заметили не сразу? Каким образом и почему это происходит? Можно ли предотвратить развитие такого осложнения? Об этом – наш разговор с А.Д. Макацария, академиком РАН, одним из крупнейших в мире специалистов по изучению нарушений свертываемости крови, создателем Школы клинической гемостазиологии, заведующим кафедрой Сеченовского университета. Александр Давидович и его ученики активно сотрудничают с университетом Сорбонны, Венским, Римским, Миланским и Тель-Авивским университетами, Технион в Хайфе. Под его руководителем защищено 150 кандидатских и докторских диссертаций. Автор более 1200 научных трудов, в том числе 40 монографий.

– Александр Давидович, в последнее время во всем мире появляется всё больше сообщений о том, что при COVID-19 страдает свертывающая система крови. Так ли это, и если да, то чем вы объясняете этот феномен?

– Безусловно, это так. Более того, хочу сказать, что практически нет такой инфекции (вирусной или, тем более, бактериальной), которая бы не влияла на свертывание крови. Доказательство тому – учение о сепсисе и септическом шоке как универсальной модели ДВС-синдрома – синдрома диссеминированного внутрисосудистого свертывания крови. Степень тяжести тромботических нарушений зависит от особенностей возбудителя и организма-хозяина (иммунная система, система гемостаза, наличие сопутствующих заболеваний и т.д.).

– Но ведь не у всех пациентов развивается сепсис и септический шок?

– Конечно, не у всех. Поэтому очень актуальным и далеко не изученным в настоящее время является механизм патогенеза осложнений, вызванных коронавирусной инфекцией. Во многом это обусловлено особенностями вируса, а также особенностями организма человека, начиная от количества и качества рецепторов, представленных у человека и их способностью связываться с этим вирусом. Безусловно, на исходы заболевания огромное влияние оказывает коморбидность, то есть наличие сопутствующих хронических заболеваний у пациента.

– Почему, по вашему мнению, эта особенность течения болезни проявилась не сразу?

— Я считаю, что все это проявилось сразу, но не было адекватно оценено врачами изначально: еще не было такого количества вскрытий и широкого тестирования на гемостазиологические маркеры. Надо сказать, мы занимаемся изучением этой проблемы довольно давно, практически с самого начала эпидемии. Еще в самом начале апреля мы опубликовали работу, основанную на первых наблюдениях наших китайских коллег. Работа называлась «COVID-19 и синдром диссеминированного внутрисосудистого свертывания крови». Она имела чрезвычайно широкий резонанс, поскольку уже тогда врачи начали понимать роль свертывающей системы крови в инфекционном процессе.

– Каков механизм тромбообразования при covid-19 и отличается ли он от этого процесса при других патологиях?

– Это очень непростой вопрос. На сегодняшний день однозначно можно утверждать – при этом вирусе с самого начала имеет место активация гемостаза, внутрисосудистое свертывание крови и тромбообразование в сосудах мелкого калибра жизненно важных органов. При этом повреждаются не только легкие, а блокада микроциркуляции и ее необратимый характер определяют исход заболевания. Позднее начало антикоагулянтной терапии является неблагоприятным фактором. Причем этот процесс внутрисосудистого свертывания в капиллярах легкого играет важную роль в развитии острого респираторного дистресс-синдрома (ОРДС), о котором все говорят. Но далеко не все с самого начала уловили связь между внутрисосудистым свертыванием крови и ОРДС.

В западной литературе даже появился термин «легочная интраваскулярная коагуляция». Практически во всех случаях имеет место активация системного воспалительного ответа. Это общебиологическая реакция, которая особенно проявляется в ответ на инфекцию, вирусные возбудители. Международные организации признали, что коронавирусная инфекция – это сепсис.

Таким образом, цитокиновый и тромботический шторм усугубляют состояние больного и определяют степень тяжести. Но есть и особенности. Возможно, при COVID-19 в первую очередь повреждается фибринолиз – часть системы гемостаза, которая обеспечивает процесс разрушения уже сформированных кровяных сгустков, тем самым, выполняя защитную функцию предотвращения закупорки кровеносных сосудов фибриновыми сгустками. Отсюда синдром фибринирования при меньшей частоте геморрагических осложнений. И отсюда же открывается перспектива применения тромболитиков, о чем сейчас так много говорят и пишут. А впервые предложили такую схему наши американские коллеги.

– А ведь есть немало людей с нарушениями свертываемости крови. Сейчас, во время эпидемии, для них настали трудные времена.

– Это так. В нашей популяции есть люди не только с явными, но и со скрытыми нарушениями гемостаза, предрасполагающими к тромбозам – генетические тромбофилии, антифосфолипидный синдром и ряд других заболеваний, сопровождающихся избыточной активацией системы гемостаза; а также люди с высокой готовностью к супервоспалительному ответу (врожденные факторы и ряд ревматологических и иммунных заболеваний). Им сейчас важно контролировать своё состояние, а врачам не забывать об этом.

Вообще надо сказать, что открытие NET расширило горизонты в понимании биологии нейтрофилов и роли этих клеток в организме. Использование организмом хозяина хроматина в сочетании с внутриклеточными белками в качестве естественного противомикробного агента имеет древнюю историю и меняет наше представление о хроматине как только о носителе генетической информации. Благодаря избыточному и неконтролируемому формированию NET, нейтрофилы могут способствовать развитию патологического венозного и артериального тромбоза, или «иммунотромбоза», а также играют важную роль в процессах атеротромбоза и атеросклероза. Высвобождение NET является, как выяснилось, одной из причин тромбообразования при таких состояниях, как сепсис и рак. Наличие NET при этих заболеваниях и состояниях дает возможность использовать их или отдельные компоненты в качестве потенциальных биомаркеров. NET и их компоненты могут быть привлекательны в качестве терапевтических мишеней. Дальнейшие исследования нейтрофилов и NET необходимы для разработки новых подходов к диагностике и лечению воспалительных и тромботических состояний.

– Размышляя о высокой летальности у пациентов, которым пришлось применить ИВЛ, вы констатируете, что мы, возможно, пошли не тем путем. А какой путь может оказаться более верным?

– Да, я имел в виду, что при оценке вентиляционно-перфузионных нарушений при COVID-19 превалируют перфузионные нарушения, нарушения микроциркуляции, а это значит, что главная терапевтическая мишень – восстановление нормальной перфузии тканей, то есть противотромботическая терапия, а возможно, даже и фибринолитическая. Механическая вентиляция не может решить вопрос перфузионных нарушений.

– Видите ли вы, что в связи с эпидемией стали более частыми проблемы тромбообразования в акушерско-гинекологической практике?

– Случилось так, что во многом и благодаря нашим стараниям (лекциям и публикациям), большинство акушеров сегодня осведомлены о том, что беременность – это состояние так называемой физиологической гиперкоагуляции, и этим пациенткам нередко назначаются антикоагулянты во время беременности. Тем не менее, требуются дальнейшие исследования для вынесения суждения о частоте тромбозов у беременных с COVID-19.

Вообще надо сказать, что большинство осложнений беременности либо обусловлены, либо сочетаются с высоким тромбогенным потенциалом. Генетические факторы свертывания крови, особенно антифосфолипидный синдром, являются факторами риска огромного количества осложнений беременности – это и внутриутробные гибели плода, и неудачи ЭКО, и задержка внутриутробного развития плода, и преждевременная отслойка плаценты, что приводит к тяжелым тромбогеморрагическим осложнениям, это, наконец, тромбозы и тромбоэмболии. Поэтому, конечно, можно ожидать, что в условиях COVID-19 эти осложнения могут представлять собой еще большую опасность. Ведь вирус может быть фактором, активирующим факторы свертываемости крови. Конечно, тут нужны обобщающие исследования, но уже сейчас наши отдельные наблюдения говорят о том, что риск таких осложнений возрастает.

– Являются ли, на ваш взгляд, одним из проявлений этой проблемы случаи тяжелого течения covid-19 в педиатрии (состояния, похожие на синдром Кавасаки)?

– Глава ВОЗ Тедрос Аданом Гебрейесус призвал врачей всех стран обратить особое внимание на сообщения о том, что у некоторых детей, заразившихся коронавирусом, проявляются симптомы, схожие с еще одним заболеванием — синдромом Кавасаки (мультисистемным воспалительным синдромом). Действительно, в сообщениях из Европы и Северной Америки говорилось, что некоторое число детей поступало в отделения интенсивной терапии с мультисистемным воспалительным состоянием, с некоторыми симптомами, похожими на синдром Кавасаки и синдром токсического шока.

Синдром Кавасаки был впервые описан в 1967 году японским педиатром по имени Томисаку Кавасаки. Он обычно поражает детей до пяти лет. При этом синдроме у пациента начинается воспаление кровеносных сосудов (васкулит) и лихорадка. Болезнь Кавасаки имеет четко выраженный набор симптомов, включая постоянно высокую температуру, покраснение глаз и области вокруг рта, сыпь на теле и покраснение и отек ног и рук.

13 мая нынешнего года в авторитетном медицинском издании The Lancet было опубликовано исследование итальянских врачей, которые сообщили, что в провинции Бергамо, одной из наиболее пострадавших от эпидемии коронавируса, была зафиксирована вспышка синдрома Кавасаки или схожего с ним синдрома.

Важно, что в большинстве случаев дети также имели положительный результат теста на антитела к КОВИД-19, предполагая, что синдром последовал за вирусной инфекцией.

Болезнь Кавасаки имеет тенденцию проявляться в группах генетически похожих детей и может выглядеть немного по-разному в зависимости от генетики, лежащей в основе группы. Это говорит о том, что различные триггеры могут вызывать воспалительную реакцию у детей с определенной генетической предрасположенностью.

Вполне возможно, что атипичная пневмония SARS-COV-2, вызванная вирусом COVID-19, является одним из таких триггеров. Это важный вопрос, требующий пристального изучения.

– Александр Давидович, как вы думаете, почему у всех COVID-19 проявляется по-разному?

– Тут очень важна проблема факторов риска. Всё дело в том, что, помимо видимых болезней типа сахарного диабета или гипертонии, существуют болезни невидимые, о которых мы зачастую даже не подозреваем. В последние годы большое распространение получило учение о генетической тромбофилии. Во всем мире это примерно до 20 процентов людей, которые являются носителями той или иной формы генетической тромбофилии. С этим можно жить сто лет, но если возникает инфекция, травма, делается операция – больной может погибнуть от тромбоэмболии, даже если операция выполнена на высочайшем техническом уровне. Причиной тому – скрытая генетическая тромбофилия – мутация, которая делает её носителя подверженным высокому риску тромбообразования.

Высокая контагиозность вируса и большое количество заболевших поневоле «позволяет» вирусу выявить людей с изначальной явной или скрытой предрасположенностью к тромбозам. Это пациенты не только с генетической тромбофилией или антифосфолипидным синдромом, но и с сахарным диабетом, ожирением, ревматическими болезнями и другими патологическими состояниями, ассоциированными с повышенным свертыванием и/или воспалением.

– Какие методы профилактики и лечения covid-19 вы считаете перспективными?

– Помимо уже названных, это противовирусная терапия, терапия специфическими иммуноглобулинами, противотромботическая терапия и лечение, направленное на снижение воспаления (так называемые антицитокиновые препараты). Многое нам предстоит ещё понять об этом новом для нас заболевании, но постепенно мы движемся в сторону лучшего объяснения многих его механизмов. Вы знаете, я всегда много работал, но, пожалуй, никогда ещё я не был так занят исследовательской и практической работой, как сейчас. Уверен, что она даст свои важные результаты.

Беседу вела Наталия Лескова.

Источник

Синдром Италии: «Мы устали быть сильными»

Тысячи женщин из Молдовы избрали путь на чужбину, чтобы содержать свои семьи. Многие из них оказались, часто нелегально, в Италии в начале 2000-х годов, но и позже, где они стали ухаживать за пожилыми людьми с различными проблемами со здоровьем.

Переживания, связанные с тем, что они уехали в неизвестный мир, что они оставили своих детей дома, что они должны вернуть долги, что они не знают языка, что они с трудом справятся с неквалифицированной работой, что их в любое время могут прогнать на улицу, с течением времени накопились, вызывая у них депрессию.

Работа этих женщин в настоящее время чаще известна под общим названием badanta (сиделка, прим. ред.), а их депрессия стала феноменом, изучаемым специалистами в этой области, поскольку она достигает тревожных уровней – синдром Италии.

Пандемия, начавшаяся в 2020 году, лишь еще больше осложнила положение этих женщин: изоляция стала еще более жесткой, страхи обострились, плохие условия акцентировались.

«Друзья знают меня как сильную личность, и я чувствую себя такой», – начинает свою историю одна из этих женщин. «Но когда все вокруг говорят тебе, что ты сильная, что ты далеко пойдешь, что найдешь все, что тебе нужно, ты просто ждешь и в то же время думаешь – но я тоже человек, я мать, я женщина, и, возможно, я не должна быть настолько сильной».

«В чужой стране, если ты не стабилен, ты не можешь двигаться вперед»

Нина Макарь уехала из Молдовы осенью 2005 года. Она решилась с трудом, но внезапно. Оставив позади троих несовершеннолетних детей и много долгов. Впереди были обещания и надежда на лучшую жизнь. Она тайно оказалась в Италии, сначала пройдя через леса Австрии. Там, на месте, несколько друзей и соседей встретили ее, и момент, который последовал, был исполнен печали пополам с радостью.

«Я боялась, что меня постигнет участь других женщин – меня введут в заблуждение, и те, кто обещал встретиться со мной, не появятся. Я знала, что меня ждет, потому что моя профессия тоже связана с больными людьми, я работала в Республиканской больнице и меня не пугало, что мне придется заботиться о таком человеке», – вспоминает она.

И все же начало было сложным. Сменить одну страну на другую, одно общество на другое, один язык на тот, который она не знала, характеры близких – на чужих людей. Но каждый день она говорила себе: «Я должна двигаться дальше. Другого выхода у меня нет».

Она ежедневно говорила по телефону с домашними, но в течение четырех лет вообще не видела своих детей. Только в 2009 году она смогла оформить документы и приехать в Молдову. Тогда последовала ее первая большая травма.

«За это время моя младшая дочь изменилась так сильно, что – мне больно это говорить – я не узнала ее.

И это самая большая боль, которую я до сих пор ношу в себе», – признает Нина.

В течение восьми лет женщина работала на семью в Италии, где все было на ее попечении. Она знала каждый, даже самый маленький, уголок дома, будто это был ее собственный дом. Впоследствии цирроз печени стал ощущаться все больше и больше, после контакта с гепатитом, когда она еще работала медицинским работником в Молдове. Кроме того, уйдя из соответствующей семьи, потому что старушка, за которой она ухаживала, умерла, в течение многих месяцев подряд она не могла найти другую работу.

«Я только что привезла сюда младшую дочь. Я должна была платить за жилье, я должна была отдать ее в школу. Было очень тяжело», – вспоминает она.

Тогда депрессия начала проявлять первые признаки. Она заметила изменения в своем поведении и ощутила состояние потерянности. «Я действительно была такой, в некотором смысле, потому что была в чужой стране с ребенком, не зная, что делать дальше», – вспоминает женщина.

Депрессия начала медленно ее перемалывать, а Нина сказала себе, что это просто еще одна сложность, которую она может и, прежде всего, должна преодолеть.

«Окружающие видели, что я другая, а я – не видела. Мне казалось, что я права, и никто не должен учить меня, я сама разберусь и сама пройду через это, без чьего-либо совета. Все начинало раздражать.

Сосед по дому, в котором я работала, был врачом, и, по сути, он был первым, кто, увидев меня, сказал, что я не очень хорошо выгляжу, что я в депрессии, и что, если я не буду лечиться, я умру. Он сказал мне это прямо в лицо», – вспоминает Нина.

На терапию она попала после того, как стало ясно, что ей нужна пересадка – цирроз печени усугубился. Врач, который лечил ее, сказал, что она не может получить донорский орган, если сначала не вылечит душу, потому что он заменит ей печень, но ее состояние останется прежним.

Помимо консультаций специалиста, ей посчастливилось иметь настоящих друзей, которые предоставили ей помощь в то время, хотя она даже не просила их об этом.

«Мне некуда было идти, и моя подруга подготовила мне комнату, где я бесплатно остановилась в послеоперационный период. Еще одна подруга помогла мне деньгами, в то время как другие друзья семьи отвезли меня в больницу, помогли мне советами. С одним из них у меня даже состоялся разговор, что, если со мной что-нибудь случится, чтобы не оставлял мою малышку одну. Я не знала, что может случиться, хотя я надеялась на лучшее. У меня есть настоящие друзья, а за рубежом это много значит».

С другой стороны, Нина также помнит друзей, которых работа в Италии сломала.

«Моя подруга уехала в отпуск и больше не вернулась. Дома появились первые симптомы депрессии, а потом, из того, что мы знаем, у нее случилось расстройство нервной системы. Еще одна подруга из Украины находится в доме престарелых, она больше никого не узнает после 18-ти лет работы здесь (в Италии, – прим. ред.). Одну из моих коллег я остановила в оконном проеме, в те годы, когда я только приехала и работала с очень агрессивным человеком, который кидал все, что попадало под его руку. Сегодня-завтра, в течение многих лет этот стресс накапливается», – объясняет Нина.

В настоящее время она продолжает свою работу там, заботясь о пожилой женщине, хотя ее состояние квалифицируется как не очень хорошее. Она хочет вернуться домой, хотя бы на краткий период, однако процедура сейчас слишком трудна, со всеми лекарствами, которые нужно возить туда и обратно.

«Мы тоже не железные…»

Вера Анточ уехала из Молдовы в Италию в 2005 году. Первые несколько лет она работала «по-черному», а затем ей удалось привести документы в порядок. Она говорит, что уехала из-за своих нужд и неудач. Денег, которые она зарабатывала дома, едва хватало от одного дня к следующему. «Ситуация была очень сложной, и когда дороги открылись, мы подумали, что это наше избавление», – вспоминает она.

Вере понадобилось полгода и несколько тетрадей, заполненных местными словами и предложениями, прежде чем научиться общаться на итальянском языке. Первый год она работала только для того, чтобы вернуть домашние долги.

«Я работала с различными людьми на протяжении многих лет: лежачими, с деменцией, которые обзывают тебя по-всякому, которые не хотят, чтобы к ним прикасались, которые всегда возбуждены. Иногда их дети приходят в гости, и они не могут оставаться более пяти минут – выходят плачущими, потому что они не могут понять друг друга, но мы должны научиться справляться с ними», – делится женщина.

Десятилетие такой работы сказалось на ее здоровье. В 2015 году Вера стала чувствовать себя все хуже и хуже. Это был обычный день, 7 утра, она приняла таблетки для щитовидной железы, прописанные врачом, и, тем временем, почувствовала, что ее положение становится тревожным. Ранее она уже переживала такие тревожные состояния, поэтому она приняла таблетку от головной боли, сказав себе, что это пройдет. В итоге понадобилось вмешательство неотложной помощи. «Sto male (Мне плохо, прим. ред.)»,- сказала она им. Медбратья из скорой помощи отвезли ее в больницу, врач прописал ей другие лекарства и посоветовал проконсультироваться с психологом.

Почувствовав себя лучше, она вернулась к работе.

При всем этом, в марте 2017 года она решила, что пора вернуться домой и остаться здесь на некоторое время, надеясь, что скоро она выйдет на пенсию. Однако возраст выхода на пенсию увеличился, и она чувствовала себя неловко, каждый раз прося помощи у детей. Кроме того, так случилось, что сгорел ее дом, после чего вскоре умер супруг.

«Дома нужно терпение, и здесь терпение», – задумчиво говорит она.

Осенью 2019 года она снова покинула Молдову, так как не видела другого выхода из ситуации. В Италии он устроилась сиделкой для 93-летней женщины, которая, по его словам, была на ногах и с ясной головой. Настолько, что она не позволяла ей использовать горячую воду при работе в доме: «Я всё мыла холодной водой». Она терпела, пока не начались проблемы с руками и ногами.

Она с ужасом осознала, что больше не может держать картошку или ложку в руке, потому что она дрожала.

Вскоре после этого она снова приехала домой, чтобы пойти на консультацию, и ее госпитализировали на неделю, чтобы врачи могли проверить, как развивается ее состояние.

«С тех пор у меня группа инвалидности при ревматоидном артрите, и они рекомендовали лекарства, которые, как они предупредили меня, я должна принимать в течение 4-5 лет. Уже второй год я принимаю эти препараты и благодаря им держусь. Если я их не принимаю, мои руки и ноги снова начинают отекать. И мне не хватает воздуха…», – дополняет Вера.

Прошлым летом Вера снова уехала в Италию, мотивируя тем, что не видит иного решения.

«Здесь мы заботимся о стариках, чтобы дать им лекарство вовремя, но мы также должны заботиться о себе. Мы тоже не железные. Я через многое прошла. Были ситуации, когда я даже не могла открыть рот, потому что моя челюсть заклинивала, я могла видеть тени углами глаз. После того, как я выздоровела, я ушла с работы и поехала домой, опасаясь ухудшения. А после того, как я «воскресла», снова назад, и так каждый раз. У нас нет выбора. Я работала, сколько могла, как могла, до упада», – отмечает женщина.

В настоящее время она ухаживает за 81-летней женщиной, у которой диагностирована деменция. У нее еще случаются депрессивные эпизоды, дни, когда ее руки дрожат и не слушаются ее, однако она не считает возвращение домой решением. «565 леев по группе инвалидности не хватает ни на лекарства, ни на коммунальные (платежи), ни на еду», – заключает она.

«Я только отвечала на звонок, и они сразу же начинали плакать»

Татьяна Ногайлик находится в Италии более 20 лет. В 2004 году она основала Ассоциацию молдаван в Италии «AssoMoldave» с целью оказания поддержки находящимся в трудных ситуациях.

В пандемию, рассказывает она, потребность в общении молдаван стала еще более острой, так как и проблем стало больше. В течение первых нескольких месяцев она оставалась на телефоне до полуночи, чтобы оказать поддержку тем, кто в противном случае остался бы на улице.

«Были некоторые случаи, когда компании из Молдовы отправляли сюда женщин, которые не знают языка, с биометрическими паспортами, и на юге Италии их эксплуатируют – у них отбираются паспорта, их отправляют на работу в различные дома со сложными семейными ситуациями, а некоторых просто-напросто выгоняют на улицу. Были случаи, когда старики умирали в тот период, не обязательно от COVID, и они тоже оказывались на улице. Мне также как-то позвонили в три часа ночи, когда женщину выгнали из дома. Иногда я только отвечала на звонок, и они сразу же начинали плакать. Мы вмешиваемся и пытаемся найти решения в таких ситуациях», – отмечает Ногайлик.

С другой стороны, Татьяна отмечает, что женщины из Республики Молдова, работающие в Италии, очень редко обращаются за помощью – либо в последний момент, либо ждут сначала, чтобы добраться до Молдовы и проконсультироваться с врачом на месте.

«Несмотря на то, что проводятся некоторые профилактические кампании, баданте в течение недели работают, иногда у них только один выходной день, и они не успевают сходить на соответствующий контроль. Но часто можно увидеть, что у них депрессия, особенно у женщин, которые являются частью первых волн миграции – те, которые оставили дома маленьких детей, которые похоронили своих родителей по скайпу, которые пожертвовали своей молодостью, остались в одиночестве, в компании стариков, чей язык они не знают. Конечно, это люди, которые пострадали и страдают по сей день», – добавляет Ногайлик.

Председательница «AssoMoldave» предполагает, что баданте, с которыми она разговаривает и которых пытается поддержать, насколько это возможно, подают признаки депрессии не только из-за условий труда, но и потому, что они чувствуют себя виноватыми по поводу многих вещей, которые не обязательно от них зависят. По ее мнению, учреждения, представляющие Молдову за рубежом, должны искать пути оказания бесплатной психологической помощи этим женщинам.

Как предотвратить эмоциональное выгорание

По словам психолога Анны Никулаеш, члена Общества психиатров, наркологов, психотерапевтов и психологов, а также Румынской ассоциации интегративной психотерапии, первыми признаками депрессии являются: демотивация, недостаток энергии, потеря веса (на первый взгляд, немотивированная), проблемы со сном, длительная бессонница, тревожные состояния, нервозность, внезапные переходы от смеха к плачу и наоборот.

«В случае с этими женщинами, которые работают за рубежом, необходимо обязательно договориться об условиях труда, которые позволят им регулярные интервалы во времени – ежедневные, еженедельные и ежегодные, чтобы предотвратить эмоциональное выгорание и получить медицинскую страховку, чтобы обратиться к специалистам при первых признаках эмоционального дискомфорта», – рекомендует Никулаеш.

По словам специалистки,

синдром Италии является одной из форм социальной депрессии,

который встречается в первую очередь у людей, не имеющих медицинской подготовки, но ухаживающих в течение длительного времени за лицами с тяжелыми заболеваниями, ощущая сильное чувство беспомощности.

Источник