скажите мне что может быть прекрасней дамы петербургской
Николай Агнивцев
Судя по воспоминаниям современников, Николай Агнивцев (1888-1932 годы) был необычным и довольно разноплановым человеком. Эта его «многослойность» отчетливо прослеживается и в творчестве: даже советские историки довольно справедливо отмечали, насколько менялись стихи, настроение и жизненная позиция этого человека в разные периоды его жизни.
Молодой Агнивцев, приехавший в Петербург в 1906 году, писал преимущественно на темы легкие, светские, не обязывающие читателя к глубокомысленным размышлениям. Его стихи с удовольствием использовали композиторы в качестве песенных текстов. Песенки эти исполнялись в кабаре и на подмостках сатирических театров, в частности пел их и знаменитый шансонье Вертинский.
После революции 1917 года Николай Агнивцев эмигрировал в Париж, хотя и встретил октябрьские события с восторгом и даже с эйфорией. И вот тогда-то, в Париже он и написал свои лучшие стихи, посвященные городу Петра, выпустив уникальный по всем меркам сборник – «Блистательный Санкт-Петербург».
Вышел он в 1923 году и содержал 38 стихотворений, все до одного о любимом, покинутом поэтом городе. В молодости Агнивцев грезил Парижем, но попав туда, начал тосковать об утраченном Петербурге, символе родины и юности. Вся сила этой тоски отразилась в пронзительных и лаконичных стихах, равным которым по глубине и мощи больше не довелось написать поэту.
Тоска по родине победила – и в 1923 году Николай Агнивцев вернулся в Социалистическую Россию, где продолжал писать сначала для советских сатирических журналов, а после – исключительно для детей. Это были увлекательные рассказы на производственно-технические и общественно-политические темы. Ни словом больше Агнивцев не обмолвился ни о Париже, ни о Петербурге, словно поставив крест на своем прошлом.
«Блистательный Санкт-Петербург», сборник стихотворений
Александре Федоровне Перегонец,
Петербургской Псише этих стихотворений.
В моем изгнаньи бесконечном
Я видел все, чем мир дивит:
От башни Эйфеля до вечных
Легендо-звонных пирамид.
И вот «на ты» я с целым миром!
И, оглядевши все вокруг,
Пишу расплавленным ампиром
На диске солнца: «Петербург».
1. ВДАЛИ ОТ ТЕБЯ, ПЕТЕРБУРГ
Ужель в скитаниях по миpy
Вас не пронзит ни разу, вдруг,
Молниеносною рапирой
Стальное слово «Петербург»?
Ужели Пушкин, Достоевский,
Дворцов застывший плац-парад,
Нева, Мильонная и Невский
Вам ничего не говорят?
А трон Российской Клеопатры
В своем саду, и супротив
Александринскаго театра
Непоколебленный массив?
Ужель неведомы вам даже
Фасад Казанских колоннад?
Кариатиды Эрмитажа?
Взлетевший Петр, и Летний сад?
Ужели вы не проезжали
В немного странной вышине
На старомодном «империале»
По Петербургской стороне?
Ужель, из рюмок томно-узких
Цедя зеленый пипермент,
К ногам красавиц петербургских
Вы не бросали комплимент?
А непреклонно-раздраженный
Заводов выборгских гудок?
А белый ужин у «Донона?»
А «Доминикский» пирожок?
А разноцветные цыгане
На Черной речке, за мостом,
Когда в предутреннем тумане
Все кувыркается вверх дном;
Когда моторов вереница
Летит, дрожа, на Острова,
Когда так сладостно кружится
От редерера голова.
Ужели вас рукою страстной
Не молодил на сотню лет,
На первомайской сходке красный
Бурлящий Университет?
Ужель мечтательная Шура
Не оставляла у окна
Вам краткий адрес для амура:
«В. О. 7 л. д. 20-а?»
Ужели вы не любовались
На сфинксов фивскую чету?
Ужели вы не целовались
На Поцелуевом мосту?
Ужели белой ночью в мае
Вы не бродили у Невы?
Я ничего не понимаю!
Мой Боже, как несчастны вы.
Ревут: моторы, люди, стены,
Гудки, витрины, провода.
И, обалдевши совершенно,
По крышам лупят поезда!
От санкюлотов до бомонда,
В одном порыве вековом,
Париж, Нью-Йорк, Берлин и Лондон
Несутся вскачь за пятаком.
И в этой сутолке всемирной,
Один на целый миp вокруг,
Брезгливо поднял бровь ампирный
Гранитный барин Петербург!
3. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРИОЛЕТЫ
Скажите мне, что может быть
Прекрасней Невской перспективы,
Когда огней вечерних нить
Начнет размеренно чертить
В тумане красные извивы?!
Скажите мне, что может быть
Прекрасней Невской перспективы.
Скажите мне, что может быть
Прекрасней майской белой ночи,
Когда начнет Былое вить
Седых веков седую нить
И возвратить столетья хочет?!
Скажите мне, что может быть
Прекрасней майской белой ночи.
Как явь, вплелись в твои туманы
Виденья двухсотлетних снов,
О, самый призрачный и странный
Из всех российских городов!
5. У АЛЕКСАНДРИНСКОГО ТЕАТРА
Там, где Российской Клеопатры
Чугунный взор так горделив,
Александринского театра
Чеканный высится массив.
И в ночь, когда притихший Невский
Глядит на бронзовый фронтон,
Белеет тень Комиссаржевской
Меж исторических колонн.
Ты, Петербург, с отцовской лаской
Гордишься ею. Знаю я:
Была твоей последней сказкой
Комиссаржевская твоя.
Ах, как приятно в день весенний
Урвать часок на променад
И для галантных приключений
Зайти в веселый Летний сад.
Ах, Санкт-Петербург, все в тебе очень странно,
Серебряно-призрачный город туманов!
Ах, Петербург, красавиц «мушки»,
Дворцы, каналы, Невский твой!
И Александр Сергеич Пушкин
У парапета над Невой!
А белой ночью, как нелепость,
Забывши день, всю ночь без сна
На Петропавловскую крепость
Глядеть из темного окна.
И, лишь запрут в Гостинном лавки,
Несутся к небу до утра
Рыданье Лизы у Канавки
И тoпoт Меднаго Петра.
Москва и Kиeв задрожали,
Когда Петр, в треске финских скал,
Ногой из золота и стали
Болото невское попрал.
И до сих пор, напружив спины,
На спинах держут град старинный
Сто тысяч мертвых костяков
Безвестных русских мужиков.
И вот теперь, через столетья,
Из под земли, припомнив плети,
Ты слышишь, Петр, как в эти дни
Тебе аукают они.
8. СЛУЧАЙ НА ЛИТЕЙНОМ ПРОСПЕКТE
В этот вечер над Невою
Встал туман. И град Петра
Запахнулся с головою
В белый плащ из серебра.
И тотчас же, для начала,
С томным криком, вдалеке,
Поскользнулась и упала
Дама с мушкой на щеке.
— На Литейном, прямо, прямо,
Возле третьего угла,
Там, где Пиковая Дама
По преданию жила!
И в слезах, прождав немало
Чтобы кто помог ей встать,
В огорченьи страшном стала
Дама ручками махать.
И на зов прекрасных ручек
К ней со всех пустившись ног,
Некий гвардии поручик
Мигом даме встать помог
— На Литейном, прямо, прямо,
Возле третьего угла,
Там, где Пиковая Дама
По преданию жила!
— На Литейном, прямо, прямо,
Возле третьего угла
Там, где Пиковая Дама
По преданию жила!
Струит фонтанно в каждой даме
Аккорд герленовских флаконов,
И веет тонкими духами
От зеленеющих газонов.
10. ДАМА НА СВИДАНЬИ
Ах, Агнессочка, Агнессочка!
Опустилась занавесочка.
Ах, Агнессочка, Агнессочка!
Опустилась занавесочка.
Ах, Агнессочка, Агнессочка!
Опустилась занавесочка.
Смерть с Безумьем устроили складчину!
И, сменив на порфиру камзол,
В Петербург прискакавши из Гатчины,
Павел 1-ый взошел на престол.
И, Судьбою в порфиру укутанный,
Быстрым маршем в века зашагал,
Подгоняя Россию шпицрутеном,
Коронованный Богом капрал.
Смерть шепнула Безумью встревоженно:-
«Посмотри: видишь гроб золотой?
В нем Россия Монархом положена,
Со святыми Ее упокой!»
Отчего так бледны щеки девичьи
Рано вставших Великих Княжон?
Отчего тонкий рот Цесаревича
Дрожью странною так искривлен?
Отчего тяжко так опечалена
Государыня в утрешний час?
И с лица побледневшего Палена
Не отводит испуганных глаз.
Во дворце не все свечи потушены,
Три свечи светят в гроб золотой:
В нем лежит Император задушенный!
Со святыми Его упокой!
Я помню радостные миги.
Я помню преклоненный зал,
Когда беcсмертный Каратыгин
Вдвоем с Бессмертием играл!
И вижу я, как в медальоне,
Как только что ушедший сон:
Носок летающей Тальони
И четкий профиль Монбазон.
И сквозь столетие, доныне
Из глубины могильных плит
«La donna» юного Мазини
Еще в ушах моих звенит.
Но в Вечность огненным закатом
Ушли былые времена.
И, ныне, в 910-ом
Иные встали имена.
Ах, Петербург, в борьбе с судьбою,
В глазах все небо затая,
Горит лампадой пред тобою
Комиссаржевская твоя.
То упадая, то взлетая,
С Невы на целый мир кругом
Сверкает Павлова 2-ая
Алмазно-блещущим носком.
Скороговорщиком затейным
Во всю резвится второпях,
Курихин Федя на Литейном
В ста восемнадцати ролях!
Но, чу. Часы. Как быстро осень
Спускает с неба вечера.
На Петропавловке бьет «8»
И мне в «Мариинский» пора!
14. ДАМА ИЗ ЭРМИТАЖА
Ах, я устала, так что даже
Ушла, покинув царский бал.
Сам Император в Эрмитаже
Со мной сегодня танцевал!
И мне до сей поры все мнится:
Блеск императорских погон,
И комплимент Императрицы.
И Цесаревича поклон.
Ах, как мелькали там мундиры!
(Знай только головы кружи!)
Кавалергарды, кирасиры,
И камергеры, и пажи!
Но больше, чем все кавалеры,
Меня волнует до сих пор
Неведомого офицера
Мне по плечам скользнувший взор!
И я ответила ему бы,
Но тут вот, в довершенье зол,
К нему, сжав вздрогнувшия губы,
Мой муж сейчас же подошел.
Pardon! Вы, кажется, спросили
Кто муж мой? Как бы вам сказать.
В числе блистательных фамилий
Его, увы, нельзя назвать.
Но он в руках моих игрушка!
О нем слыхали вы иль нет?
Александр Сергеич Пушкин,
Камер-юнкер и поэт.
15. В ДОМИК НА ВВЕДЕНСКОЙ
Отчего так странно-бледен
Незнакомец в треуголке?
Отчего сжимает петля
Золоченый воротник.
Чу! К нему, гремя оружьем,
С двух сторон подходят двое.
Подошли: «Полковник Пестель,
Нас прислал к вам Государь»!
Белой, мертвой странной ночью,
Наклонившись над Невою,
Вспоминает о минувшем
Странный город Петербург!
Посмотрите, посмотрите,
Вот задумался о чем-то
Незнакомец в альмавиве,
Опершись на парапет.
С Петропавловской твердыни
Бьют петровские куранты,
Вызывая из могилы
Беспокойных мертвецов!
— Александр Сергеич, вы ли,
Вы ли это. Тот, чье Имя
Я в своих стихах не смею
До конца произнести?!
17. УЖЕЛЬ НАСТУПИТ ЭТОТ ЧАС.
Ужель наступит этот час
На Петропавловских курантах,
Когда столица в первый раз
Заблещет в этот страшный час
В слезах, как ранее в бриллиантах?!
Ужель наступить этот час
На Петропавловских курантах.
Ужель наступит этот год
Над Петербургом вечно-звонным,
Когда гранит во прах падет
И кровь забрызжет небосвод
И ахнет твердь гранитным стоном?!
Ужель наступить этот год
Над Петербургом вечнo-звонным.
Колонный Эрмитажный зал
Привстал на цыпочках. И даже
Амуры влезли на портал.
Сам Император в Эрмитаже
Сегодня польку танцевал.
С князем Павлом сладу нету!
Comprenez vous, дело в том,
Что к статс-даме он в карету
Под сиденье влез тайком!
Не качайте головами!
Ведь беды особой нет,
Если было той статс-даме
Только. только 20 лет!
Под сенью греческаго флага,
Болтая с капитаном Костой,
Средь островов Архипелага
Мне вспомнился Елагин остров!
Тот самый сухопутный остров,
Куда без всяких виз французских,
Вас отвозил легко и просто
Любой извозчик петербургский.
Вы помните тот вечно-звонный
Неугомонный красный дом,
Вздымающий свои фронтоны
В великолепии своем?
Где с давних пор в росейском мраке,
На целый миp, средь этих зал,
Российской Мысли вечный факел
Неугасаемо пылал;
Где каждый год, в звенящем гаме
Под неустанный смех и спор,
Двадцатилетними глазами
Сверкал гигантский коридор.
Там, под гуденье аудиторий,
Средь новых лиц и новых дней,
Вздыхает в старом коридоре
Тень мертвой Юности моей.
— Любила очень веселиться
Веселая Императрица
Елисавет!
— Любила очень веселиться
Веселая Императрица
Елисавет!
23. НА ПЕТЕРБУРГСКОЙ СТОРОНЕ
Все это было в переулке
На Петербургской Стороне,
Где все шаги чрезмерно гулки.
И в поэтической прогулке
Вы поболтать позвольте мне
О том, что было в переулке
На Петербургской стороне.
Но вот, коллежский регистратор
Встал перед нею «a genoux»
И, сделав под окном сперва тур,
В любви пылая, как экватор,
Прельстил майорову жену
Коллежской этот регистратор
Пред нею вставши «a genoux».
— «Мой Бог, вот скука. Даже странно,
Какая серая судьба:
Все тот же завтрак у «Контана»,
Все тот же ужин у «Кюба».
И каждой ночью, час от часа,
В «Крестовском,» в «Буффе,» у «Родэ»
Одни и те же ананасы,
Одни и те же декольте.
И, вообще, нелепо-странно
Жить в этом худшем из веков,
Когда, представьте, рестораны
Открыты лишь до трех часов.
25. ТУМАННАЯ ИСТОРИЯ
Ах, это все чрезмерно странно,
Как Грандиссоновский роман.
И эта повесть так туманна,
Зане в то время был туман.
И некто в серой пелерине,
Большой по виду ферлакур,
Промолвил даме в кринолине
Многозначительно: «Bonjour.»
И долго там в тумане некто
С ней целовался неспроста
От Вознесенского проспекта
До Поцелуева моста.
Но кто ж она-то. Как ни странно,
Без лиц ведется сей роман.
Ах, эта повесть так туманна,
Зане в то время был туман.
И некто в черной пелерине,
Столкнувшись с ними, очень хмур,
Промолвил даме в кринолине
Многозначительно: «Bonjour».
И долго там в тумане некто
Бранился с нею неспроста
От Поцелуева моста,
До Вознесенского проспекта.
«Кюба!» «Контан!» «Медведь!» «Донон!»
Чьи имена в шампанской пене
Взлетели в Невский небосклон
В своем сверкающем сплетеньи.
Ужель им больше не звенеть.
Ужель не вспенят, как бывало,
«Кюба», «Контан», «Донон», «Медведь»
Свои разбитые бокалы.
27. ГРАНИТНЫЙ ПРИЗРАК
Как бьется сердце! И в печали,
На миг былое возвратив,
Передо мной взлетают дали
Санкт-Петербургских перспектив!
И, перерезавши кварталы,
Всплывают вдруг из темноты
Санкт-Петербургские каналы,
Санкт-Петербургские мосты!
И, опершись на колоннады,
Встают незыблемой чредой
Дворцов гранитные громады
Над потемневшею Невой.
Звенят проспекты и бульвары,
И в бесконечности ночей
На влажных плитах тротуара
Дробится отсвет фонарей.
Пусть клонит голову все ниже,
Но ни друзьям и ни врагам
За все Нью-Йорки и Парижи
Одной березки не отдам!
Что мне Париж, раз он не русский?!
Ах, для меня под дождь и град,
На каждой тумбе петербургской
Цветет шампанский виноград.
И, застилая все живое,
Туманом Невским перевит,
Санкт-Петербург передо мною
Гранитным призраком стоит.
28. «ПЛАН ГОРОДА С.-ПЕТЕРБУРГА»
29. БУКЕТ ОТ «ЭЙЛЕРСА»
Сверкала на окне узоров льдистых вязь,
Звенел гул санного искрящегося бега,
И падал весело декабрьский снег, кружась!
Букет от «Эйлерса» ведь не боялся снега.
Но в три дня над Невой столетье пронеслось!
Теперь не до цветов! И от всего букета,
Как срезанная прядь от дорогих волос,
Остался лишь цветок засушенный вот этот.
Букет от «Эйлерса» давно уже засох.
И для меня теперь в рыдающем изгнаньи
В засушенном цветке дрожит последний вздох
Санкт-петербургских дней, растаявших в тумане!
Париж бурлящего Монмартра,
Париж Верленовских стихов,
Париж штандартов Бонапарта,
Париж семнадцати веков!
И тянет, в страсти неустанной,
К тебе весь мир уста свои,
Париж Гюи-де-Мопассана,
Париж смеющейся любви!
И я везу туда немало
Добра в фамильных сундуках:
И слитки золота с Урала,
И перстни в дедовских камнях!
Пускай Париж там подивится,
Своих франтих расшевеля,
На чернобурую лисицу,
На горностай и соболя!
Но еду все ж с тоской в душе я.
Дороже мне поклажи всей
Вот эта ладанка на шeе,
В ней горсть родной земли моей!
Когда тебя увижу, вдруг,
Вмиг под дрожащей пеленою
Весь старый пышный Петербург
Встает, как призрак, предо мною:
Декабрьских улиц белизна,
Нева и Каменноостровский,
И мирный говор Куприна,
И трели Лидии Липковской;
В этот день, как огромный опал,
Было небо прозрачно. И некто,
В черный плащ запахнувшись, стоял
На мосту у Большого проспекта.
И к нему, проскользнув меж карет,
Словно выйдя из бархатной рамы,
Подошла, томно вскинув лорнет,
В голубом незнакомая дама.
И, забыв о Фелице своей,
Сбросив с плеч тяготившие годы,
Старый мастер сверкнул перед ней,
Всею мощью державинской оды.
Но она, подобрав кринолин,
Вдаль ушла, чуть кивнув головою.
Как далекий аккорд клавесин,
Как апрельский туман над Невою.
Рассветает! Даль зовет
В вихри звоном санным.
Тройка стынет у ворот.
— «Ну-ка, Петр, к цыганам!».
Гаркнул зычно Петр: «Па-а-а-ди!»
(Парень он таковский!)
И остался позади
Каменноостровский.
И, сквозь снежный адамант,
Для лихой попойки,
Залетели в «Самарканд»
Взмыленные тройки!
— «Тусса! Тусса! Тусса!
«Мэкамам чочо.
«Це-е-еловаться горячо!».
Кулебяка «Доминика»,
Пирожок из «Квисисаны»,
«Соловьевский» бутерброд.
Вот триптих немного дикий,
Вот триптих немного странный,
Так и прыгающий в рот.
Каждый полдень, хмуря лики,
Предо мною из тумана
Трое призраков встает:
— Кулебяка «Доминика»,
Пирожок из «Квисисаны»,
«Соловьевский» бутерброд.
35. ЕКАТЕРИНИНСКИЙ КАНАЛ
Вы не бывали
На канале?
Вы не бывали
На канале?
Как вздрогнул мозг, как сердце сжалось.
Весь день без слов, вся ночь без сна!
Сегодня в руки мне попалась
Коробка спичек Лапшина.
Исакий, Петр, Нева, Крестовский,
Стозвонно-плещущий Пассаж,
И плавный Каменноостровский,
И баснословный Эрмитаж,
Поймете ль вы, чужие страны,
Меня в безумии моем.
Ведь это Юность из тумана
Мне машет белым рукавом.
37. КОГДА ГОЛОДАЕТ ГРАНИТ.
Был день и час, когда уныло
Вмешавшись в шумную толпу,
Краюшка хлеба погрозила
Александрийскому столпу.
Как хохотали переулки,
Проспекты, улицы. И вдруг
Пред трехкопеечною булкой
Склонился ниц Санкт-Петербург.
И в звоне утреннего часа
Скрежещет лязг голодных плит.
И вот от голода затрясся
Елизаветинский гранит.
Вздохнули старые палаццо.
И, потоптавшись у колонн,
Пошел на Невский продаваться
Весь блеск прадедовских времен.
И сразу сгорбились фасады.
И, стиснув зубы, над Невой
Восьмиэтажные громады
Стоят с протянутой рукой.
Ах Петербург, как страшно-просто
Подходят дни твои к концу.
— Подайте Троицкому мосту,
— Подайте Зимнему Дворцу.
38. ВЫ ПОМНИТЕ БЫЛЫЕ ДНИ.
Вы помните былые дни,
Когда вся жизнь была иною?!
Как были праздничны они
Над петербургскою Невою!!
Вы помните, как ночью, вдруг,
Взметнулись красные зарницы
И утром вдел Санкт-Петербург
Гвоздику юности в петлицу.
Ах, кто мог знать, глядя в тот раз
На двухсотлетнего гиганта,
Что бьет его последний час
На Петропавловских курантах.
Вы помните былые дни,
Когда вся жизнь была иною?!
Как были праздничны они
Над петербургскою Невою.
Вы помните иглистый шпиц,
Что Пушкин пел так небывало?
И пышность бронзовых страниц
На вековечных пьедесталах?
И ту гранитную скалу,
Где Всадник взвился у обрыва,
И вдаль летящую стрелу
Звенящей Невской перспективы;
И красок вечный карнавал
В картинных рамах Эрмитажа,
И электрический скандал
Часов «Омега» над Пассажем;
И толщь Исакиевских колонн,
И разметенные по свету
«Биржевку», «Речь», «Сатирикон»
И «Петербургскую газету»;
И вздох любви нежданных встреч
На площадях, в садах и скверах,
И блеск открытых дамских плеч
На вернисажах и премьерах;
И чьи-то пряные уста,
И поцелуи в чьем-то взоре,
У разведенного моста
На ожидающем моторе.
Вы помните про те года
Угасшей жизни Петербургской.
Вы помните! Никто тогда
Вас не корил тем, что вы русский.
И, белым облаком скользя,
Встает все то в душе тревожной,
Чего вернуть, увы, нельзя,
И позабыть что невозможно.
Огнивцев. Петербург
Судя по воспоминаниям современников, Николай Агнивцев (1888-1932 годы) был необычным и довольно разноплановым человеком. Эта его «многослойность» отчетливо прослеживается и в творчестве: даже советские историки довольно справедливо отмечали, насколько менялись стихи, настроение и жизненная позиция этого человека в разные периоды его жизни.
Молодой Агнивцев, приехавший в Петербург в 1906 году, писал преимущественно на темы легкие, светские, не обязывающие читателя к глубокомысленным размышлениям. Его стихи с удовольствием использовали композиторы в качестве песенных текстов. Песенки эти исполнялись в кабаре и на подмостках сатирических театров, в частности пел их и знаменитый шансонье Вертинский.
После революции 1917 года Николай Агнивцев эмигрировал в Париж, хотя и встретил октябрьские события с восторгом и даже с эйфорией. И вот тогда-то, в Париже он и написал свои лучшие стихи, посвященные городу Петра, выпустив уникальный по всем меркам сборник – «Блистательный Санкт-Петербург».
Вышел он в 1923 году и содержал 38 стихотворений, все до одного о любимом, покинутом поэтом городе. В молодости Агнивцев грезил Парижем, но попав туда, начал тосковать об утраченном Петербурге, символе родины и юности. Вся сила этой тоски отразилась в пронзительных и лаконичных стихах, равным которым по глубине и мощи больше не довелось написать поэту.
Тоска по родине победила – и в 1923 году Николай Агнивцев вернулся в Социалистическую Россию, где продолжал писать сначала для советских сатирических журналов, а после – исключительно для детей. Это были увлекательные рассказы на производственно-технические и общественно-политические темы. Ни словом больше Агнивцев не обмолвился ни о Париже, ни о Петербурге, словно поставив крест на своем прошлом.
«Блистательный Санкт-Петербург», сборник стихотворений
Александре Федоровне Перегонец,
Петербургской Псише этих стихотворений.
В моем изгнаньи бесконечном
Я видел все, чем мир дивит:
От башни Эйфеля до вечных
Легендо-звонных пирамид.
И вот «на ты» я с целым миром!
И, оглядевши все вокруг,
Пишу расплавленным ампиром
На диске солнца: «Петербург».
1. ВДАЛИ ОТ ТЕБЯ, ПЕТЕРБУРГ
Ужель в скитаниях по миpy
Вас не пронзит ни разу, вдруг,
Молниеносною рапирой
Стальное слово «Петербург»?
Ужели Пушкин, Достоевский,
Дворцов застывший плац-парад,
Нева, Мильонная и Невский
Вам ничего не говорят?
А трон Российской Клеопатры
В своем саду, и супротив
Александринскаго театра
Непоколебленный массив?
Ужель неведомы вам даже
Фасад Казанских колоннад?
Кариатиды Эрмитажа?
Взлетевший Петр, и Летний сад?
Ужели вы не проезжали
В немного странной вышине
На старомодном «империале»
По Петербургской стороне?
Ужель, из рюмок томно-узких
Цедя зеленый пипермент,
К ногам красавиц петербургских
Вы не бросали комплимент?
А непреклонно-раздраженный
Заводов выборгских гудок?
А белый ужин у «Донона?»
А «Доминикский» пирожок?
А разноцветные цыгане
На Черной речке, за мостом,
Когда в предутреннем тумане
Все кувыркается вверх дном;
Когда моторов вереница
Летит, дрожа, на Острова,
Когда так сладостно кружится
От редерера голова.
Ужели вас рукою страстной
Не молодил на сотню лет,
На первомайской сходке красный
Бурлящий Университет?
Ужель мечтательная Шура
Не оставляла у окна
Вам краткий адрес для амура:
«В. О. 7 л. д. 20-а?»
Ужели вы не любовались
На сфинксов фивскую чету?
Ужели вы не целовались
На Поцелуевом мосту?
Ужели белой ночью в мае
Вы не бродили у Невы?
Я ничего не понимаю!
Мой Боже, как несчастны вы.
Ревут: моторы, люди, стены,
Гудки, витрины, провода.
И, обалдевши совершенно,
По крышам лупят поезда!
От санкюлотов до бомонда,
В одном порыве вековом,
Париж, Нью-Йорк, Берлин и Лондон
Несутся вскачь за пятаком.
И в этой сутолке всемирной,
Один на целый миp вокруг,
Брезгливо поднял бровь ампирный
Гранитный барин Петербург!
3. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРИОЛЕТЫ
Скажите мне, что может быть
Прекрасней Невской перспективы,
Когда огней вечерних нить
Начнет размеренно чертить
В тумане красные извивы?!
Скажите мне, что может быть
Прекрасней Невской перспективы.
Скажите мне, что может быть
Прекрасней майской белой ночи,
Когда начнет Былое вить
Седых веков седую нить
И возвратить столетья хочет?!
Скажите мне, что может быть
Прекрасней майской белой ночи.
Как явь, вплелись в твои туманы
Виденья двухсотлетних снов,
О, самый призрачный и странный
Из всех российских городов!
5. У АЛЕКСАНДРИНСКОГО ТЕАТРА
Там, где Российской Клеопатры
Чугунный взор так горделив,
Александринского театра
Чеканный высится массив.
И в ночь, когда притихший Невский
Глядит на бронзовый фронтон,
Белеет тень Комиссаржевской
Меж исторических колонн.
Ты, Петербург, с отцовской лаской
Гордишься ею. Знаю я:
Была твоей последней сказкой
Комиссаржевская твоя.
Ах, как приятно в день весенний
Урвать часок на променад
И для галантных приключений
Зайти в веселый Летний сад.
Ах, Санкт-Петербург, все в тебе очень странно,
Серебряно-призрачный город туманов!
Ах, Петербург, красавиц «мушки»,
Дворцы, каналы, Невский твой!
И Александр Сергеич Пушкин
У парапета над Невой!
А белой ночью, как нелепость,
Забывши день, всю ночь без сна
На Петропавловскую крепость
Глядеть из темного окна.
И, лишь запрут в Гостинном лавки,
Несутся к небу до утра
Рыданье Лизы у Канавки
И тoпoт Меднаго Петра.
Москва и Kиeв задрожали,
Когда Петр, в треске финских скал,
Ногой из золота и стали
Болото невское попрал.
И до сих пор, напружив спины,
На спинах держут град старинный
Сто тысяч мертвых костяков
Безвестных русских мужиков.
И вот теперь, через столетья,
Из под земли, припомнив плети,
Ты слышишь, Петр, как в эти дни
Тебе аукают они.
8. СЛУЧАЙ НА ЛИТЕЙНОМ ПРОСПЕКТE
В этот вечер над Невою
Встал туман. И град Петра
Запахнулся с головою
В белый плащ из серебра.
И тотчас же, для начала,
С томным криком, вдалеке,
Поскользнулась и упала
Дама с мушкой на щеке.
— На Литейном, прямо, прямо,
Возле третьего угла,
Там, где Пиковая Дама
По преданию жила!
И в слезах, прождав немало
Чтобы кто помог ей встать,
В огорченьи страшном стала
Дама ручками махать.
И на зов прекрасных ручек
К ней со всех пустившись ног,
Некий гвардии поручик
Мигом даме встать помог
— На Литейном, прямо, прямо,
Возле третьего угла,
Там, где Пиковая Дама
По преданию жила!
— На Литейном, прямо, прямо,
Возле третьего угла
Там, где Пиковая Дама
По преданию жила!
Струит фонтанно в каждой даме
Аккорд герленовских флаконов,
И веет тонкими духами
От зеленеющих газонов.
10. ДАМА НА СВИДАНЬИ
Ах, Агнессочка, Агнессочка!
Опустилась занавесочка.
Ах, Агнессочка, Агнессочка!
Опустилась занавесочка.
Ах, Агнессочка, Агнессочка!
Опустилась занавесочка.
Смерть с Безумьем устроили складчину!
И, сменив на порфиру камзол,
В Петербург прискакавши из Гатчины,
Павел 1-ый взошел на престол.
И, Судьбою в порфиру укутанный,
Быстрым маршем в века зашагал,
Подгоняя Россию шпицрутеном,
Коронованный Богом капрал.
Смерть шепнула Безумью встревоженно:-
«Посмотри: видишь гроб золотой?
В нем Россия Монархом положена,
Со святыми Ее упокой!»
Отчего так бледны щеки девичьи
Рано вставших Великих Княжон?
Отчего тонкий рот Цесаревича
Дрожью странною так искривлен?
Отчего тяжко так опечалена
Государыня в утрешний час?
И с лица побледневшего Палена
Не отводит испуганных глаз.
Во дворце не все свечи потушены,
Три свечи светят в гроб золотой:
В нем лежит Император задушенный!
Со святыми Его упокой!