смех на кладбище что значит
Кто смеётся на похоронах
Случается, что некоторым людям бывает сложно сдержать улыбку и даже смех на похоронах. Однако в такой ситуации не следует увлекаться самобичеванием. Парадоксальные проявления эмоций могут быть своего рода щитом, предохраняющим психику от разрушительных для неё запредельных переживаний.
Обрядовое веселье, связанное с похоронами
Стали интернет-мемом эффектные пляски во время похорон в Гане. Церемония погребения там проходит с искусно оформленным гробом, музыкой, украшениями, танцами, конкурсами и едой, приготовленной на сотню гостей.
У славян не было обычая радовать собравшихся на похороны зажигательными танцами. Однако многие народные обряды, воспроизводившие ситуацию погребения, у нас сопровождались весельем и смехом. Достаточно вспомнить описанные на нашем сайте белорусские «Похороны Деда» на первый день Масленицы и проводы Масленицы, когда с радостью сжигали чучело Морены-Зимы. Была верная примета: «Живые смеются, а мёртвые нет». Поэтому смех мог быть живительным и даже способным воскресить человека.
«Неправильные» эмоции как парадоксальные защита
Неуместный, неконтролируемый самим человеком смех на погребении чаще всего объясняется невозможностью справиться с эмоциональной нагрузкой. Происходит психологический сбой: когда невыносимо плохо, тяжёлое внутреннее состояние парадоксально выражается гримасой «улыбки» на лице или истерическим смехом. Но происходит это совсем не от веселья.
Кроме того, смех на похоронах может иметь глубинной своей причиной патологический страх смерти, который у нас, можно сказать, социально культивируется. Разнообразные СМИ, ленты новостей пестрят смертоубийственными сообщениями. Под напором негативной информации психика выстраивает свои защитные блоки, и вот, когда умирает близкий человек, возникает невольная реакция — парадоксальный смех.
Запрет и стимул его нарушить
Смех на похоронах может одолевать даже в силу своей крайней неуместности. Известно, что некоторые люди именно на торжественных мероприятиях, в ситуациях, когда общая культурная установка требует соблюдать тишину, тщетно и мучительно борются с желанием нарушить такое требование.
Это совсем не редкое явление: достаточно вспомнить, как невесть откуда взявшийся кашель донимает слушателей симфонических концертов или публику в театральном зале. На последнем прощании, при погребении к этому добавляется также значительная эмоциональная нагрузка.
Вопрос и ответ
По крайней мере, автору статьи такой случай известен. Он даже вполне мистический. Случилось так, что человек умер от онкозаболевания в 27 лет. Сам по себе он был весёлым, с чувством юмора. И вот на последнем прощании, когда дюжие молодцы уже подходили к гробу с телом, чтобы его нести, у двоих присутствовавших при том знакомых покойного одновременно как бы в голове послышался его голос со всеми прижизненными интонациями: «Ну, панясли!». Они переглянулись, с трудом удерживаясь от улыбки, а позже рассказали друг другу, что именно слышали.
Доподлинно истоки его неизвестны, но, судя по всему, такой похоронный обряд имеет местные и глубокие этнокультурные корни.
Лучше всего держаться в задних рядах, ближе к выходу. Если начнёт одолевать смех, можно будет быстро выйти. При этом желательно прикрыть лицо платком или руками.
Приметы, связанные с кладбищем и причины их появления
Место захоронения привлекает сильную энергетику мира мертвых, влияет на душевное состояние живых. Сложились поверья, мистические приметы на кладбище, которых стоит придерживаться. Это поможет не потревожить усопших, не навлечь беду на свой дом.
Стоит ли верить суевериям о кладбище
Церковь относит суеверия к проделкам злого духа, противоречащим Священному Писанию. Религия причисляет приметы к язычеству, отождествляет с колдовством, мистикой. Люди заручаются поддержкой нечистого. Опасно учить детей придерживаться поверий – это вселяет страх, делает ребенка уязвимым на кладбище. Малыши обладают слабой энергетикой, легко подвергаются демоническому воздействию.
Астрологи, эзотерики советуют прислушиваться, но не поддаваться влиянию кладбищенских примет. Человек определяет судьбу своими действиями. Если слепо довериться суевериям, возникает опасность призвать беду, горе.
Ели человек верит в потусторонние знаки, его подсознание начинает воспринимать мистическое за действительность. Это привлекает плохое, отторгает добро.
Приметы связанные с кладбищем
Суеверия бытуют во всех сферах человеческой деятельности. Множество поверий возникает из похоронных обрядов. Переход души в иной мир люди наделяют мистицизмом.
В народе существуют приметы на похоронах и на кладбище, которые соблюдают, чтобы уберечься от проблем, негатива с места захоронения.
Знание поверий служит проявлением уважения к усопшим. Действия помогают не потревожить покой умерших на кладбище.
Животные
Встретить их у погоста – недобрый знак, стоит избегать контакта. В приметах многих народов животных причисляли к хранителям усопших душ:
Почему нельзя оборачиваться
Если возникает неведомый зов посмотреть назад, нужно игнорировать его. Прочитайте молитву, сходите в церковь, закажите поминальный молебен.
На могиле выросли грибы
Упасть на кладбище
Чтобы отвратить беду, отправьтесь после кладбища в церковь, умойтесь святой водой. Поставьте свечу за здравие, помолитесь.
Проваливаться в яму, подготовленную для погребения — примета, означающая опасность для жизни.
Другие
Существуют запреты, поверья, связанные с погостом, кладбищем. Их выполнение поможет обезопасить дом, семью от опасности, бед:
Соблюдение запретов, народных примет – выбор индивидуальный. Не стоит пренебрегать уважительным отношениям к усопшим.
Как не навлечь на себя беду на кладбище
При посещении могилы придерживаются правил:
Человек склонен верить в необъяснимое. Место упокоения порождает мистические верования, волнует воображение. Приметы, связанные с посещением кладбища, служат способом уберечь себя от негативных влияний, выражают уважение к покойным.
Можно ли смеяться на похоронах?
Достаточно провокационный вопрос в заглавии статьи означает лишь то, что отдельным людям сложно сдержать улыбку или смех на похоронах. И хотя разумом они понимают, что так делать не положено, их действия расходятся с традициями, но поделать ничего не могут. Действительно ли смех на погребении следует расценивать как позорное явление или всё же каждый человек по-разному реагирует на горе?
Экскурс в историю
В Древней Греции смех в момент гибели или вызванный переживанием тяжкой утраты назывался сардоническим. Выражение пошло от обычая убивать пожилых людей на острове Сардиния. Чтобы кончина воспринялась легче, стариков опаивали настоем омежника. Тогда, в момент смертельных конвульсий, они непроизвольно смеялись и так, заходясь смехом, умирали.
У отдельных народов также встречается обычай смеяться на похоронах. Достаточно вспомнить андалузскую пляску Sacra Banda (с испанского – святое шествие) – достаточно живой танец, сопровождаемый шутками и смехом, который танцевали возвращаясь с кладбища. Подобному поведению есть несколько объяснений. Согласно одной версии смехом отгоняют злых духов, чтобы те не нашли себе новую жертву. По другой – гибель близкого, трагедию в семье, компенсировали смехом, отождествляющим перерождение человека в новом мире. По третьей, достаточно прагматичной, члены общины радовались, что один из них покинул бренный мир, и теперь остальным больше достанется ресурсов и еды.
На Руси в языческие времена не существовало как такового понятия «ритуальный смех». Однако множество обрядов ассоциируемых со смертью сопровождались весельем и смехом. Достаточно вспомнить проводы Масленицы, во время которых сжигали чучело Морены-Зимы, обдирание берёзы на Троицу или святочные игрища в «умруна» (покойного). Считалось, что «живые смеются, а мёртвые – нет». Потому смех всегда считался живительным, оживляющим, способным воскресить человека.
Веселье на похоронах как модный тренд
За границей явное проявление горя на похоронах считается моветоном. В той же Германии считается «неприличным» извещение друзей умершего о дате похорон или приглашение их на церемонию. Просто потому, что это может огорчить их, испортить настроение.
В США во время произнесения траурных речей вполне уместным считается упомянуть о смешной ситуации, в которую в своё время попал усопший. И если это вызовет улыбку или смех – то тем лучше. Конечно, большинству стран далеко до Ганы, где родственников умершего провожают смеясь и веселясь. Но уже ряд зарубежных похоронных агентств предлагает сопровождение похорон ряжеными артистами.
Смех на похоронах – признак деменции?
Чопорные британцы более категорично смотрят на проявление смеха на похоронах. По мнению сотрудников Университетского колледжа Лондона деформированное чувство юмора может сигнализировать о наступающей деменции. Своё утверждение они подкрепляют данными обследований 48 пациентов, у которых наблюдались повреждения в лобно-височной части мозга. Как свидетельствовали родственники, за несколько лет до выявления болезни у таких больных уже наблюдалось искажённое восприятие действительности. Это не удивительно, ведь лобно-височные доли мозга отвечают за поведение в социуме и личностные качества.
Психологические аспекты
Все мы знаем, что на траурной церемонии, и в принципе на кладбище, не принято громко смеяться, улыбаться, выказывать бурную радость. Однако осуждать человека, который рассмеялся на похоронах – значит проявить ещё большую бестактность. Психологи поясняют появление весёлости на погребении как невозможность справиться с нависшим негативом, серьёзной эмоциональной нагрузкой. Психика человека попросту даёт осечку и он начинает улыбаться или громко смеяться. Не стоит воспринимать чужой смех как действительное проявление радости. В большинстве случаев это выставленная ментальная защита. Человеку на самом деле плохо, но его нервная система, переживая «программный сбой», выражает внутреннее состояние гримасой улыбки на лице.
Как не засмеяться на похоронах?
И всё же смех на кладбище или в крематории считается неуместным. Знающим о своей восприимчивости и большой вероятности засмеяться на похоронах (или поминках) в самый неподходящий момент можем посоветовать следующее:
Возможно, вам будет интересно:
Смех по умершим
«Избави мя от внезапной смерти…»
В России похожие обычаи сохранялись и в более поздние времена. Утопленникам и удавленникам отказывали в погребении на кладбищах. Умерших внезапно на улицах или убитых в дороге хоронили в специальном убогом доме. К людям, сраженным молнией, отношение было тем более отрицательное. Это мы знаем из жития святого отрока Артемия Веркольского. Его вообще отказались предать земле. А чтобы тело не растерзали хищники, его прикрыли хворостом и берестою.
А спустя пять веков уже не в Европе, а в России молодую женщину, которую теперь весь православный мир знает как блаженную Ксению Петербургскую, так потрясла внезапная кончина ее мужа, что она приняла на себя тяжелейший подвиг юродства, раздала имущество, осталась бездомной, терпела лишения, насмешки, лютый холод – всё ради облегчения его посмертной участи.
«Иисусе Сладчайший, – молятся православные, – избави мя от внезапной смерти и сподоби христианской кончины»; «О Пресвятая Госпоже, Владычице моя Богородице, Небесная Царице! Спаси и избави мя, грешного раба Твоего, от клеветы, от всякой беды и напасти и внезапные смерти и даруй мне прежде конца покаяние».
«Жизнь продолжается!»
Тогда, в середине 1990-х, мы не очень с ней согласились, поскольку у нас, выросших при госатеизме, совершенно не было такого ощущения. Нет, тема смерти, конечно, звучала и в кино, и в стихах, и в романах. Но подавалась она в определенном ракурсе, работая на советскую идеологию: пропаганду патриотизма, революционной героики, военного подвига. Поскольку внушалось, что Бога нет и что загробная жизнь была придумана угнетателями для оболванивания народа, акцент переносился на другие перспективы. Воспевалась гибель ради светлого будущего, ради блага человечества, «ради жизни на Земле».
В быту же о смерти старались не говорить. Жили так, как будто ее нет. Что отвечали маленькому ребенку, дозревшему годам к пяти-шести до рокового вопроса: «Мама, а мы тоже умрем?»? «Не волнуйся, – спешили утешить его. – Это еще не скоро. И к тому времени обязательно изобретут лекарство, чтобы люди никогда не умирали».
А как старались скрыть от ракового больного диагноз! Врачи даже в истории болезни его шифровали, чтобы не напугать. В 1960–1970-е годы, когда пошел рост онкологических заболеваний, медицина еще не достигла особых успехов в их лечении, и такой диагноз воспринимался как смертный приговор. Поэтому больного до последнего вздоха уверяли, что у него воспаление легких, язва или радикулит (в зависимости от локализации опухоли), и рисовали радужные картины жизни после выздоровления. В безбожном обществе такая ложь была актом гуманизма, проявлением милосердной любви к умирающему. Действительно, что ему было сказать, если Бога и загробной жизни якобы нет, а психологически к уходу в небытие человек не готов?
Очень характерно признание одного известного диссидента-шестидесятника. «Обо всем мы с ним успели поговорить. Только о смерти не говорили», – признался он, вспоминая своего ближайшего друга и единомышленника. А ведь и тогда, и много позже – мы это хорошо помним! – интеллигенция, собираясь на кухнях, часами говорила и спорила на самые разные темы. Но тему смерти – своей или кого-нибудь из своего ближайшего окружения – и вправду обходили стороной. Поэтому, когда она вдруг кого-то настигала, это обычно заставало всех врасплох. И только чья-нибудь пожилая родственница (как правило, деревенского происхождения) знала, что полагается делать в этой ситуации, и наставляла растерявшихся близких, как надо завесить зеркала, как приготовить кутью, кто может нести гроб, а кто – нет…
Христиане не спорят о смысле жизни, потому что знают: он в спасении души.
Вопросы санитарного контроля
Но вернемся к нашей немецкой коллеге. Прошло время, и мы начали лучше понимать, что имела в виду Марта. В первый раз упомянув о ней, мы сразу перешли к отрицанию ее сентенции касательно традиционной «интеграции смерти» в жизнь нашего общества. А ведь она во многом была права. Смотря с чем сравнивать. Она-то глядела на Россию из своего «прекрасного далека», и какие-то вещи ей были виднее.
«У нас не приглашают на похороны друзей, так как нельзя нарушать их хорошее настроение».
– У нас часто не приглашают на похороны друзей, так как нельзя нарушать их хорошее настроение, – сказала она. – Даже родственников почти не извещают, за исключением самых близких. А у вас, наоборот, стараются, чтобы пришло побольше народу. После кладбища зовут на поминки. Я тут прочла у одного этнографа, что вы зовете даже малознакомых людей, если они пришли на кладбище. А ведь это создает дополнительные экономические проблемы… И еще, помню, там было написано, что даже неверующие у вас поминают умершего на девятый и сороковой день. И снова накрывают стол!
А многие, добавим от себя, собираются в день смерти родственника или близкого друга каждый год. Кто-то даже дважды в год – в день кончины и в день рождения.
Приведем фрагмент разговора с другим иностранцем, новозеландским философом. Он тоже усмотрел в нашем отношении к смерти непривычную для современного западного человека традиционность, чуть ли не архаику.
– Я недавно был приглашен на похороны одного моего русского друга… У вас принята такая дикость, или это частный случай?
– Что вы имеете в виду? (Мы подумали, вдруг кто-то напился, не дожидаясь поминок.)
– Все присутствующие выстроились у гроба и по очереди целовали покойника в лоб, на котором была белая полоска бумаги. (Имелся в виду венчик. – И.М., Т.Ш.) Конечно, бумага в какой-то степени защищает от прямого контакта с кожей, но это всё равно не гарантия!
– Что вы, что вы! – испуганно замахала руками немка. – У нас такое просто немыслимо! Мы очень серьезно относимся к вопросам санитарного контроля.
Чуть позже от другой немки мы узнали, что во многих местах из соображений «санитарного контроля» гроб на время прощания накрывают специальной прозрачной крышкой. А ведь еще недавно европейцы совсем иначе прощались с умершими… Классическая картина: покойник в доме, подле него скорбные фигуры близких, бдение у гроба в ночь перед похоронами. Убитая горем мать поливает слезами и осыпает поцелуями бездыханное тело сына. Рыдающую жену не могут оторвать от супруга: вне себя от горя, она не в силах с ним расстаться, не хочет, чтобы его предавали земле… А обычай носить траур, даже лицо закрывать черной вуалью. Где тут санитарные фобии? Где отделенность жизни от смерти?
Фрагменты истории
Хотя ничего не бывает на пустом месте. В истории Европы были разные периоды. В XVIII веке Париж не просто страдал от фобий. Его охватила настоящая паника по поводу кладбищенской заразы. В главе «Болезнетворность кладбищ: врачи и парламенты» Арьес рассказывает про аббата Ш. Поре, который в 1745 году призвал запретить многовековую традицию погребения внутри церкви и вообще вынести кладбища за город, чтобы обеспечить в городах здоровый воздух и чистоту. Он был не единственным, кто ратовал за «отделение от смерти», о котором 250 лет спустя нам сказала наша немецкая коллега.
В 60-е годы XVIII века, «когда приход Сен-Сюльпис в Париже пожелал устроить новое кладбище вблизи Малого Люксембургского дворца, – пишет Арьес, – его владелец, принц Конде, решительно воспротивился. Генеральный прокурор не только признал правоту принца, но и призвал должностных лиц города обратить внимание на проблему новых кладбищ и их размещения. Соседство с могилами небезопасно для живых в густонаселенных кварталах, где высокие дома препятствуют циркуляции воздуха и рассеиванию нечистых испарений. Стены домов пропитываются зловонием и вредоносными соками, что служит, быть может, неведомой причиной болезней и смертей жильцов. Впоследствии врачи скажут об этом еще увереннее, чем прокурор»[3].
В Париже развернулась широчайшая антикладбищенская кампания. Сохранились протестные петиции из кварталов, прилегающих к кладбищам, памятные записки магистратов, сочинения врачей, которые стали в это время настоящими властителями дум. Врачи публиковали трактат за трактатом, доказывая, как опасно жить вблизи кладбищ и апеллируя при этом к якобы научной теории воздуха. (Так что основы «гринписовского» мышления закладывались уже тогда!)
«…создать за пределами Парижа восемь больших некрополей, где каждый приход имел бы одну общую могилу для всех его обитателей…»
«Заражение воздуха, – утверждал медик П.Г. Навье, – происходит и при перенесении останков с места их первоначального захоронения в погребальные галереи. Поэтому при погребениях и эксгумациях полезно зажигать огни, раскладывать большие костры, создающие очистительные потоки воздуха. Тех же спасительных результатов можно достичь и взрывами пороха. Воздух кладбищ портит всё вокруг: не только здоровье людей, живущих поблизости, но даже продукты и вещи в их чуланах»[4]. Вскоре почти все жители Парижа были убеждены в болезнетворной опасности кладбищ, и в 1763 году парижский парламент принял постановление. «Самым сухим и официальным тоном, – пишет Арьес, – постановление, проникнутое стремлением к чистоте, гигиене и порядку, требует закрыть все существующие в городе кладбища и создать за пределами Парижа восемь больших некрополей, где каждый приход имел бы одну общую могилу для всех его обитателей. В самом же городе оставались бы лишь помещения при церквах, куда после отпевания складывали бы тела умерших. Каждый день погребальные повозки разъезжали бы по городу, собирая трупы, положенные в гроб или зашитые в саван, с прикрепленным к ним номером прихода. Их отвозили бы на одно из коллективных кладбищ, где и хоронили бы в соответствующих братских могилах»[5].
Причем посещать эти некрополи не рекомендовалось, исходя из тех же гигиенических соображений. Однако общество хотя и было убеждено, что кладбища угрожают здоровью парижан, все-таки не пришло в восторг от радикализма постановления. Духовенство не хотело отказываться от захоронения при церкви, людям хотелось присутствовать при погребении близких. Идея, что это будет совершаться тайком, силами муниципальной полиции, их возмущала. В обществе еще сохранялось некое равновесие между эгоистическими фобиями и чувством любви и долга. В конечном счете постановление 1763 года не было исполнено, но кампания за удаление кладбищ из городов продолжалась.
От романтизма к постмодернизму
Однако XIX век с его романтической настроенностью привносит в тему смерти новые мотивы. Соображения здоровья и гигиены куда-то улетучиваются, а на первый план выходят возвышенные чувства любви, дружбы, верности, сострадания. Люди часто навещают могилы близких, беседуют с ними, утешаются мыслью о встрече на небесах.
Жаль, что мы растерялись в разговоре с новозеландским философом про «дикий обычай» последнего целования покойника и не попросили прокомментировать сцену из широко известного диалога романа Ш. Бронте «Джейн Эйр». В этой сцене 14-летняя Хелен, которая учится в закрытой школе, больна чахоткой (так в старину называли туберкулез, болезнь весьма заразную). Но Джейн Эйр это не смущает. Она хочет проститься с подругой, поцеловать ее перед смертью. Джейн проникает в комнату, где лежит умирающая. Дальше – выразительная цитата: «Я сжала Хелен в своих объятиях. Она казалась мне дороже, чем когда-либо прежде. Я чувствовала, что не могу ее отпустить. Я положила голову ей на плечо. Тут она сказала:
– Как мне хорошо! Последний приступ кашля меня немного утомил. А теперь я чувствую себя так, будто засыпаю. Не оставляйте меня, Джейн. Я люблю, чтобы вы были со мной.
– Я останусь с вами, Хелен. Никто не разлучит меня с вами.
Она поцеловала меня, и мы вместе уснули».
Наутро директриса, явившись в комнату Хелен, увидела, что Джейн Эйр спит, положив голову подруге на плечо, а подруга уже мертва.
Но в том же самом 1847 году, когда был написан роман «Джейн Эйр», другой английский писатель, классик мировой величины Чарльз Диккенс, написал поистине провидческую повесть «Одержимый, или Сделка с призраком», в которой предвосхитил события лет этак на 150, во всей красе показав, как быстро теряют человеческий облик люди, когда они отказываются от скорбных, горестных воспоминаний и хотят думать только о хорошем. Каким же даром прозрения надо было обладать, чтобы в те времена так ярко, так психологически точно изобразить картину столь рекламируемого ныне «позитивного мышления»!
«Во время похоронной церемонии… пригласили клоунов, которые успешно смешили родственников и друзей…»
В последние годы установка на то, что веселиться надо везде и всегда, распространяется даже на похороны. Вот маленькая цитата из письма одной пожилой эмигрантки, живущей в Западной Европе. Она пишет о новой услуге некоторых похоронных фирм, которые «решили, что негоже-де людям огорчаться и плакать во время похоронной церемонии, а посему придумали новый трюк: пригласили клоунов, которые успешно смешили родственников и друзей. Чтобы было не так грустно, а наоборот, весело». «А мне, – заключает автор письма, – от такого “веселья” делается жутко».
А вот пример, когда дело не ограничилось аплодисментами вслед выносимому гробу. Из статьи в газете «Коммерсант» за 1 декабря 2006 года (№ 225), посвященной похоронам одной известной актрисы: «Вчера в Центральном доме актера прощались с актрисой (далее в тексте ее имя. – И.М., Т.Ш.). О ней вспоминали, улыбаясь. Говорили, что актриса не простила бы грусти… В зале для панихиды о ней вспоминали так, что слезы сентиментальных быстро высыхали».
То есть шутили? От чего в подобной ситуации могли высохнуть слезы? Если говорят что-то проникновенное, трогательное или патетичное, как принято на гражданской панихиде, слезы, как правило, не высыхают, а, наоборот, выступают даже у тех, у кого до прощальных речей глаза были сухими. Но продолжим цитирование: «Дочке было очень грустно, но она старалась сохранять присущую этой семье улыбку… Александр Градский признался, что не станет говорить слезливых слов: “Потому что умерла не актриса. Умерла моя подруга… У нас была большая компания, мы очень веселились…” В холле Дома актера было накурено. Здесь говорили о страстности актрисы и ее чувстве юмора…»
Улыбка и юмор – прямо-таки смысловой рефрен этой заметки. Такое впечатление, что дается новый императив: «Слезам на похоронах – нет, улыбке – да!» Так что клоуны в разноцветных колпаках не за горами…
Гроб в виде телефона, бутылки «Кока-колы», кроссовок, ананаса или банана … Тематика разнообразна и готова удовлетворить самый причудливый вкус
Впрочем, и тут мы еще не догнали продвинутые страны, где (цитируем уже третьего журналиста) «люди больше не хотят отходить в мир иной так же, как миллионы усопших до них: в традиционном гробу, с печальным отпеванием и слезливыми речами на кладбище». В обильно иллюстрированном журнале «Всё ясно» (№ 09 – сентябрь – 2006 г.) даются фотографии оригинальных гробов, которые американский креативный класс выписывает из Ганы, специализирующейся на такой услуге. Гроб в виде телефона «Nokia», бутылки «Кока-колы», кроссовок, ананаса или банана, акулы, пистолета, ящерицы… Тематика разнообразна и готова удовлетворить самый причудливый вкус. И снова звучит тема веселья: «В африканской стране Гане, – пишет корреспондент, – веселые похороны давно в порядке вещей. Умерших опускают в землю в ярко раскрашенных “тематических” гробах, а безутешные родственники в это время пляшут и поют». «В США, – продолжает автор, – похороны всё больше напоминают светское мероприятие. Поминки по одному заядлому гольфисту устроили в гольф-клубе и пепел усопшего развеяли над полем для игры. “Потому что сюда, а не в церковь ходил он каждое воскресное утро”, – пояснили родственники».
Оригинальные нововведения
Приведя цитату про того, кто вместо церкви исправно ходил в гольф-клуб, мы вспомнили, что кое-где и церковь уже вовлечена в новые погребальные ритуалы. (Хотя в буквальном смысле погребальными их не назовешь: погребение как таковое отсутствует.)
Центр Стокгольма. Батюшка приводит нас во двор огромного, когда-то католического, а ныне протестантского собора, где часть флигеля арендована Русской Православной Церковью и устроен крохотный храмик.
– Погода солнечная… и завтра такая будет, – изрекает батюшка с какой-то не соответствующей этому метеорологическому прогнозу раздумчиво-печальной интонацией.
– Так это ж хорошо! – недоумеваем мы.
– Кому хорошо, а кому и не очень, – произносит батюшка, не меняя интонации. – Завтра воскресенье, литургия… А тут загорать будут, – он показал на аккуратно подстриженную лужайку напротив входа в храм.
– Люди выйдут после службы, только причастились – и сразу искушение: тетки без лифчиков разлеглись. Шведы, знаете, как солнышко ценят? Оно ведь тут редкий гость.
К моменту разговора наша поездка по Скандинавии близилась к концу, поэтому нельзя сказать, что это сообщение сразило нас наповал, поскольку за две недели всякого довелось навидаться и наслушаться. Не тратя времени на бессмысленные в данном случае восклицания типа «Какой ужас! Какой кошмар!», мы попытались внести конструктивное предложение.
– А вы попросите их перебазироваться на соседнюю лужайку. Двор-то большой.
– Нет, – вздохнул священник. – На соседней лужайке не получится. Там по воскресеньям развеивают прах покойников.
А мы-то мгновение назад возомнили, что нас ничем не удивишь!
«На соседней лужайке по воскресеньям развеивают прах покойников… Из соображений экономии. Ни на урну не тратишься, ни на захоронение…»
– Что? Прямо тут?? Зачем.
– Из соображений экономии. Ни на урну не тратишься, ни на захоронение.
Мы, конечно, понимали, что шутки здесь не уместны, но информация всё же зашкаливала. Тем более что проходя за несколько минут до беседы с батюшкой мимо той лужайки, мы не заметили никаких подтверждений его слов: ни креста, ни таблички, ни венков. Вообще ничего. Это была точно такая же лужайка, как и перед входом в церквушку-флигель.
Мы ступили на лужайку, неотрывно глядя под ноги с уже иной степенью внимания. И наконец обнаружили маленький, робкий след – тощий, пожухлый букет васильков. Он лежал с краешку, неприметно. Должно быть, человек, его принесший, не хотел омрачать ничьего хорошего настроения своим скромным знаком скорби…
Некоторые особо практичные европейцы предлагают делать из покойников… удобрения.
Но и это еще не предел. Некоторые особо практичные европейцы предлагают делать из покойников… удобрения. Шведский биолог Сюзанна Вииг, разработавшая эту «новейшую технологию» – запатентованную, кстати, уже в 35 (!) странах, – заявляет: «Сама природа задумала так, что умершие должны лежать в земле. Родственники скончавшихся могут вырастить на их прахе цветы или добавлять останки покойников в качестве удобрения практически под все садовые культуры растений».
Есть еще производители детских кукол, изображающих трупы со следами разложения. А директор начальной школы японского города Сайтама решил порадовать ребятишек веселой песней, где фигурировали слова «череп», «катафалк», «Дракула», «мертвец». И кончалась она на веселой ноте: «Ну, а теперь давайте все умрем!»
И еще из истории
– Ладно, хватит! – прервет, не выдержав столь «густой» фактологии, читатель. – Вы лучше скажите, что это всё за жуть? Они там все с ума посходили или как?
Еще в XIX веке Пьер Жиро детально разработал способ превращать трупы в стекло и делать из них медальоны.
С одной стороны, конечно, в здравом уме и твердой памяти подобные вещи вытворять не будешь. Но это банальное умозаключение мало что объясняет и, пожалуй, как ни странно, даже затуманивает картину. Возникает впечатление, будто всё это взялось неожиданно, с потолка, вдруг. Но если немного углубиться в историю, то мы увидим, что многое из описанного и перечисленного нами – это в каком-то смысле повторы. Нет, не точные копии, но вполне узнаваемые подобия, аналоги. Скажем, известный архитектор начала XIX века Пьер Жиро, построивший Дворец правосудия в Париже, представив свой проект кладбища на конкурс, объявленный Французским институтом, предложил, помимо архитектурной идеи, превращать трупы в стекло и делать из них медальоны. Опустим множество деталей этого, как теперь выражаются, «гуманитарного проекта». Скажем лишь, что автор продумал его до мелочей. И не только технологическую сторону, но и социально-экономический аспект. Дело в том, что так называемая «витрификация» (превращение покойников в стекло) выходила очень затратной, поэтому Жиро, как истинный гуманист, задумался о бедняках. И придумал: «Люди менее состоятельные, которые не могли бы оплатить стоимость витрификации, однако желали бы иметь по крайней мере скелет предмета своей привязанности, вправе были бы его потребовать, и им его выдадут при условии оплаты издержек на растворение плоти»[6]. Даже оборванцы, у которых в кармане ни сантима, не были забыты. Парижский зодчий предлагал им свое утешение. Из «невостребованных» (то есть невыкупленных) скелетов можно изготавливать колонны кладбищенского портика или иные памятники, украшающие галереи.
Прагматик Жиро был не одинок в своих поисках. Задолго до него вопросом эффективной утилизации человеческих останков озаботилась европейская медицина. «Трупы рассматривались как сырье для изготовления очень действенных лекарств, – пишет Арьес. – Пот, выступивший на теле умершего, считался хорошим средством против геморроев и всяких опухолей… Бульон из обломков иссохшего черепа, истолченных в порошок, призван был облегчить страдания эпилептика… Кости скелета рассматривались как средство профилактики»[7].
А вот свидетельство эпохи французской революции. О том, что творилось в провинции Вандея, впоследствии старались не вспоминать. Слишком шокирующие подробности выплывали наружу. Однако в конце XX века архивы, которые 200 лет были засекречены, стали доступными для изучения. По словам французского историка, который выступал с докладом на фестивале «Триалог» в Таллине осенью 2012 года, с вандейцев сдирали кожу и далее поступали очень хозяйственно: изготавливали из нее обмундирование для солдат. А в местности Клиссон солдаты вкопали в землю котел, положили на него решетки и на них сожгли 150 женщин. Вытопленный жир – не пропадать же добру! – аккуратно собрали и выслали в Нант. «Это был жир высшего качества, – вспоминал позднее один из участников событий. – Его использовали в госпиталях».
Куклы-мертвецы с признаками разложения тоже имеют свои культурно-исторические аналоги. Речь о весьма специфическом феномене macabre, представляющем собой реалистичное изображение разлагающихся трупов. «Именно наполовину разложившийся труп станет наиболее частым типом изображения Смерти», – говорит уже не единожды цитируемый нами Арьес. Изображения эти не только рисованные (фрески и т.п.), но и скульптурные. Полуразложившийся труп можно увидеть на некоторых надгробиях. Конечно, надгробная скульптура – это не детская игрушка, но жизнь и искусство не стоят на месте…
А знаменитый Danse macabre?! Пляска смерти, часто изображавшаяся в позднее Средневековье на стенах кладбищенских галерей… «Пляска Смерти – это нескончаемый хоровод, где сменяются мертвые и живые. Мертвые ведут игру, и только они пляшут. Каждая пара состоит из обнаженной мумии, сгнившей, бесполой, но весьма оживленной, и мужчины или женщины в одеяниях, подобающих их социальному статусу, с выражением ошеломленности на лице»[8]. Танцы в то время были более естественным проявлением двигательной активности, нежели катание на велосипедах, которых тогда еще попросту не изобрели.
Да и клоуны на кладбище – это, если разобраться, никакая не новинка, а, наоборот, в какой-то степени возвращение к европейским культурным истокам (опять же с поправкой на время). В 1231 году Руанский собор запретил «под страхом отлучения плясать на кладбище или в церкви». Это же постановление было почти в неизменном виде повторено на Нантском соборе в 1405 году: всем без исключения воспрещалось плясать на кладбище, играть в какие бы то ни было игры; не должно было быть на кладбище ни мимов (чем не клоуны? – И.М., Т.Ш.), ни жонглеров, ни бродячих музыкантов, ни шарлатанов с их подозрительными ремеслами[9].
Прекрасный новый мир
Однако при всех аналогиях есть и существенная, а вернее сказать – сущностная разница. В прошлом все вышеописанные явления разворачивались на фоне общепринятой, узаконенной религиозности. Даже в эпоху Французской революции богоборческий пыл робеспьеров и маратов вовсе не охватил большинство французского народа. Да, не все столь мужественно защищали христианскую монархию, как жители Вандеи. Но это не значит, что французы поспешили присягнуть на верность «богине Разума».
В хосписы на экскурсии пока не водят, но на убийство жирафа уже приглашают.
Современный западный мир почти реализовал замыслы фантаста. Хотя в хосписы, насколько нам известно, детей на экскурсии пока не водят, но на убийство жирафа с последующим его освежеванием уже приглашают. И толпа ребятишек с любопытством наблюдает за гибелью животного. Только один ребенок, как рассказывают зрители зверского теле-шоу, надвинул на глаза шапку, чтобы не видеть душераздирающего зрелища.
«Смеяться, когда нельзя»
Естественно, возникает вопрос «зачем». Зачем современный Запад так усиленно педалирует тему смерти, ломая традиционные при этом табу? Зачем приучает людей – процитируем строчку Цветаевой – «смеяться, когда нельзя»? Судя по всему, это психологическая подготовка к глобальной опустошительной войне, зарево которой уже полыхает в разных точках планеты. Дело в том, что после Второй мировой войны в сознании народов, населяющих земной шар, был создан очень мощный барьер страха перед повторением подобной трагедии и, соответственно, мощного протеста против малейшей попытки развязать новую мировую войну. Не будем вдаваться в исторические подробности. Напомним лишь один общеизвестный факт: в ответ на создание блока НАТО незамедлительно возник военный блок стран так называемого Варшавского договора. И этот противовес, как показало время, достаточно надежно удерживал горячие (чтобы не сказать «горячечные») головы «ястребов» от развязывания глобальной войны. Система такого сдерживания была уничтожена вместе с Советским Союзом. Теперь угроза новой мировой войны более чем реальна, и те, кто в ней заинтересован, стараются поскорее разрушить вышеупомянутый барьер страха. Политически это выражается в попытках уравнять гитлеризм со сталинизмом, обелить и даже героизировать предателей типа Власова и, напротив, унизить и опорочить подлинных героев войны. На наших глазах в разных странах «вдруг» возникают и стремительно развиваются фашистские движения и организации. Уже замахиваются и на то, что еще недавно было неоспоримо, – на решения Нюренбергского трибунала. Во всяком случае постоянный представитель Украины при ООН Юрий Сергеев заявил, что бандеровцы якобы были оклеветаны на Нюренбергском процессе.
Но кроме политического аспекта есть и другие. На наш взгляд, чрезвычайно важен аспект психологический. Ломка традиционных стереотипов, особенно в таком важнейшем вопросе, как отношение к смерти и к умершим, невозможно, если в обществе для этого нет соответствующей психологической почвы. Что же это за почва? Ответить на такой непростой вопрос нам помог, как ни странно, 25-летний опыт работы с трудными детьми и подростками. У многих ребят в переходном возрасте проявляется весьма своеобразная реакция: испытывая сильную тревогу и страх, они пытаются не просто это скрыть (что вполне естественно: кому хочется выглядеть трусом?), но и всячески демонстрируют свою «крутость»: ерничают, ведут себя вызывающе и издевательски. Страх при этом никуда не девается, но зато они, как им кажется, его надежно маскируют злой иронией, цинизмом. В итоге душа их всё больше и больше погружается в пучину безысходности и одиночества. Но гордыня не позволяет им в этом признаться и тем более попросить помощи. Они надевают на себя маску суперменов, а под этой маской прячется заячья, но очень горделивая душа. Душа, которая не взрослеет, не мужает. Такие люди, и вырастая, в сущности остаются теми же псевдосуперменами. О таких говорят: «Молодец против овец». Дать отпор серьезному противнику они не дерзают и пытаются (на самом деле тщетно!) заглушить свою бессильную ярость, издеваясь над слабыми.
Кощунство – патологическая форма защиты от страха смерти в современном обществе.
И тут начинает проступать силуэт основного «заказчика» новых ритуальных услуг. У всех народов во все времена существовало четкое различие «свой»–«чужой». Своих хоронили с честью. К убитым врагам относились совершенно иначе. Это отношение могло варьироваться от «милости к падшим» до глумления над телом поверженного врага. Над своими не глумились никогда. Ни тайно, ни явно. Это было табу.
А тут со своими поступают так, как врагу не пожелаешь! Соответственно, возникает вопрос: для кого все люди – враги? Ответ очевиден. Чем больше человечество отворачивается от Бога, тем вольготней издеваться над людьми врагу рода человеческого. Ну, а то, что многие люди «участвуют в делах тьмы» по неведению, его очень даже забавляет. Ведь он таким образом изощренно глумится и над ними.
Однажды, отвечая на вопрос, с чего начинается человек, известный грузинский философ Мераб Мамардашвили сказал: «С плача по умершему». Исходя из этого, смех по умершему – это что, конец человека? Или, точнее, конец человеческого в человеке?